По крайней мере шесть строк в этом стихотворении посвящено Н. Гумилеву, не так давно расстрелянному. Ахматова и Гумилев к моменту гибели поэта уже много лет не были мужем и женой, но для тех, кого здесь она называет «вы», это совершенно неважно, как неважно и то, как в действительности относилась Ахматова к Гумилеву и считала ли она его «лучшим из… сыновей». Здесь уже важна не жизнь, а миф. А в мифе (можно сказать иначе – по гамбургскому счету, перед богом и т. д.) они представляли пару вроде Алкея и Сафо, и вдовой Гумилева была именно Ахматова. И дом, о котором она говорит, – это мифологический дом, потому что никакого дома, который можно было бы опустошить (кроме России), у Ахматовой не было. Ахматова воспринимает себя как символ – не потому, что она так хочет себя воспринимать, а потому что это восприятие прослойки, чьим поэтом (то есть органом речи) она является. И если в начале фрагмента Ахматова говорит о «жадной» любви ее читателей к ней, то в конце речь идет скорее о ее любви к ним. Любовь множества к единице всегда «поправима», непоправима только любовь единицы к множеству, которое эта единица обозначает. Это семиотические отношения означаемого и означающего. Если знак отсутствует, он будет заменен другим; если отсутствует означаемое, пустой знак отмирает за ненадобностью. Но Ахматова стремится именно к этой самоубийственной операции:
Стремление отделиться исходит от поэта. Значит, он (в данном случае она) тень, а читатели – тело. А еще она плоть, а читатели – душа. Тело и плоть – безусловные синонимы, но характерно, что ахматовские «я» и «вы» меняются местами. Кажется, что тень и душа здесь – контекстуальные синонимы, то есть и в этой паре происходит перемена мест. И «я», и «вы» в стихотворении «Многим» – душа и плоть друг друга. Результатом разрыва этих субстанций может быть только смерть. Однако Ахматова религиозна, и из этого следуют как минимум две вещи: во-первых, она исключает физическое самоубийство, чтобы не погубить душу, поэтому и говорит о самоубийстве мифическом; во-вторых, душа бессмертна и в немом состоянии неминуемо будет существовать отдельно от «тела» и «плоти». Ахматова обрекает и себя, и интеллигенцию на такое немое, почти загробное существование (в духе мандельштамовской ласточки – см. стихотворение «Ласточка» 1920 года). В ближайшей исторической перспективе так и произошло. И не кажется случайным, что Мандельштам и Пастернак почти синхронно с Ахматовой перестают писать на долгое время; то же самое происходит в эмиграции с Ходасевичем; из крупных поэтов, кто мог бы всерьез претендовать на то, чтобы быть «голосом», «жаром дыханья» русской интеллигенции, активно пишет только Цветаева. Но зато она никогда и не была ничьим голосом, кроме как собственным.
Стихотворение «Многим» написано в 1922 году. Есть разные точки зрения на то, когда наступает конец Серебряного века. На наш взгляд, точная периодизация не так уж важна (в конце концов, это тоже всего лишь миф), но дух конца эпохи в этом стихотворении Ахматовой ощущается уже совершенно явственно. Далее – только забытье и забвение. До воскресения, разумеется.
Один из возможных путей анализа практически любого произведения – анализ архетипический, когда на свет вытаскиваются образы, питающие текст на уровне подсознания автора. Такой анализ не всегда имеет отношение к литературе, не всегда корректен: подходя к произведению только с этой точки зрения, легко навязать автору психоаналитические штампы, для понимания текста ничего не дающие. Но в тех случаях, когда текст сам провоцирует нас к такому подходу, архетипический анализ правомерен и способен дать нам понимание более глубокое, чем анализ любого другого уровня текста.
Так, стихотворение Цветаевой «Я тебя отвоюю…» просто создано для такого анализа.
