Обратимся к примерам. Среди современных петербургских поэтов известнейший верлибрист – Аркадий Драгомощенко[21]. Имеет смысл начать с предисловия к его книге «Небо соответствий»: «…торжество посредственности вызвало протест, результатом которого стало появление “нетрадиционалистов”, разрушителей стереотипа клише, стандарта, отрицателей дутых авторитетов и протокольных форм». И далее: «…не каноническая подчиненность и управление в синтаксических структурах, а инверсии, логические цезуры, ассоциативные связки далеких, противостоящих понятий и образов: таковы особенности письма Аркадия Драгомощенко».
Я не большой поклонник разрушителей, даже если они разрушают только стереотипы. В отличие от известного тургеневского персонажа, я не впадаю в безотчетный восторг, когда при мне говорят, что не должно признавать авторитетов. В культуре мне подозрительна сама установка на разрушение. Впрочем, вторая цитата приносит некоторое облегчение: приемы, указанные в ней, не новы; поэзия ХХ века давно уже освоила их в творчестве мастеров, далеких от разрушительных идей. Я уже не говорю об инверсии, облюбованной русскими поэтами с силлабических времен. Однако автор предисловия А. Плахов, думается, смягчает и приукрашивает реальное положение вещей. Драгомощенко пишет, сознательно ориентируясь на разрушение, а не на созидание гармонии, на дезорганизацию текста. В этом ему видится род новации. Смоделируем возможный диалог между поэтом и критиком.
Б) В них и не должно быть смысла.
Возвращаюсь к монологу. Собственно, в потоке сознания не было бы ничего дурного, но вдохновение, увы, не водит этого поэта даже за нос, иначе тексты были бы хоть как-то организованы. В этих стихах (?) случайно, необязательно все.
Здесь можно прерваться, а новое стихотворение начать со следующей строчки и вообще сделать любые перестановки. Например:
Не вижу принципиального различия между этими текстами. В качестве поэзии оба они равно бессмысленны. Так забывают открытый кран, и вода течет, и раковина уже заржавела.
Есть и откровенные промашки, когда прием (инверсия) возникает спонтанно:
Не хочу разбираться, что есть «оно», не буду останавливаться на неудачном соединении сравнения с деепричастным оборотом (хоть бы «будто» добавил), но это «как» решительно выглядит существительным во множественном числе родительного падежа. Возможно, меня обвинят в нежелании вникнуть в смысл. Утверждаю, однако, что любая попытка логически осмыслить эти стихи разрушит их. Вот законченное предложение:
Допустим, что весло в воронке наоборот дает воронку в весле (хотя зачем?[22]), но кто объяснит, почему эта воронка бывшая, экс-воронка? А чем она стала теперь? Или кем? Что сродни семени – пустота, воронка или открывается? Вопросы эти не здравы: на месте воронки мог оказаться воронок, на месте пустоты – густота, на месте семени – бремя, время, вымя и т. д.
Верлибр требует великой искусности; Драгомощенко не обладает ни ею, ни чувством меры, ни вкусом. Он просто ставит себя не вне традиций, а вне литературы вообще, уходя за пределы художества в область чего угодно.
Значит ли это, что современный верлибр невозможен? Приведу стихотворение В. Лейкина, которое, кстати, удивительно подходит к теме разговора.
