Из этого довольно продолжительного предложения читатель может извлечь следующее. Во-первых, Печорин состоит из контрастных черт (здесь представлена оппозиция «сила – слабость», о чем говорят «широкие плечи» и «худоба бледных пальцев»). Во-вторых, он аристократ. Об этом нам уже сообщили трижды (выражение «разврат столичной жизни» может относиться прежде всего к аристократии, потому что столичным жителям других слоев – Евгению из «Медного всадника» или Акакию Акакиевичу – явно не до разврата; сочетание «порядочный человек» на тогдашнем языке означало «человек из высшего общества», «комильфо»; наконец, «аристократическая рука» комментариев не требует), а впоследствии еще сообщат не раз. В-третьих, наш герой – натура страстная и в то же время рефлексирующая. В общем, «бури душевные» его не миновали. Все это должно сформировать такое же отношение читателя к Печорину, как у Максима Максимыча, – смесь сочувствия, симпатии и своего рода восторга, как перед высшим существом. Далее Лермонтов продолжает в том же духе, выдерживая эти три линии. Проследим, с какой степенью настойчивости он это делает.
«Его походка была небрежна и ленива, но я заметил, что он не размахивал руками – верный признак некоторой скрытности характера». «Небрежность» походки может свидетельствовать о равнодушии к окружающему миру (это подтверждается отношением Печорина к Максиму Максимычу) и отсутствии концентрации; «скрытность характера» предполагает совсем другой тип взаимодействия героя с миром – еще один контраст, который автор никак не объясняет, отделываясь фразой о том, что он не хочет заставлять читателя слепо верить его наблюдениям и выводам.
«Когда он опустился на скамью, то прямой стан его согнулся, как будто у него в спине не было ни одной косточки; положение всего его тела изобразило какую-то нервическую слабость; он сидел, как сидит Бальзакова тридцатилетняя кокетка на своих пуховых креслах после утомительного бала». Снова контраст: по «Бэле» мы уже знаем о несгибаемой воле Печорина, которой не могут противостоять самые сильные люди (например, Казбич или Бэла), а рассказчик показывает его совсем другим – безвольным, буквально – бесхребетным. Вслед за сравнением Печорина с бальзаковскими героинями нам сообщают, что «в его улыбке было что-то детское», «его кожа имела какую-то женскую нежность». Вкупе с утверждением о трудноопределимости возраста Печорина (от двадцати трех до тридцати лет) это дает еще две оппозиции – «мужественность – женственность» или, как вариант, «брутальность – изнеженность», а также «зрелость – инфантилизм». «По долгом наблюдении» рассказчик замечает морщины на лбу Печорина, которые едва ли украсили бы женщину и инфернально выглядели бы у ребенка, но герою они придают особую привлекательность. Печорин полон притягательных противоречий даже на физическом уровне: у него светлые волосы, но черные брови и усы и карие глаза.
Теперь об аристократизме. Вообще говоря, выделение в портрете трех линий весьма условно, так как одни и те же детали работают «по совместительству» на все сразу; но в методических целях это может оказаться удобным. Итак, Лермонтов продолжает напоминать читателю, что Печорин – аристократ. В ход идут и сравнение с бальзаковской кокеткой (включаются ассоциации, связанные с высшим светом), и «бледный,
И наконец, о душевных бурях. Наличие необъясненных противоречий в облике героя уже говорит о том, что разгадка кроется во внутренней его расколотости. Еще Максим Максимыч в «Бэле» недоумевает, как может неутомимый и бесстрашный охотник на кабанов вздрагивать от скрипнувшего ставня. Для рассказчика же очевидно: «бури душевные» объясняют все. Он не видит героя в «минуты гнева или душевного беспокойства», но предполагает, что в такие моменты морщины на его бледном лбу обозначаются «гораздо явственнее». Кроме того, исследуя глаза героя, рассказчик делает интересные выводы: «Во-первых, они не смеялись, когда он смеялся! Вам не случалось замечать такой странности у некоторых людей?.. Это признак – или злого нрава, или глубокой постоянной грусти. Из-за полуопущенных ресниц они сияли каким-то фосфорическим блеском, если можно так выразиться. То не было отражение жара душевного или играющего воображения: то был блеск, подобный блеску гладкой стали, ослепительный, но холодный; взгляд его – непродолжительный, но проницательный и тяжелый, оставлял по себе неприятное впечатление нескромного вопроса и мог бы казаться дерзким, если бы не был столь равнодушно спокоен».
