И уже все несутся по коридору, крича что-то нечленораздельное. Отворяются одна за другой камеры. На волю! На волю!.. Кто бежит. А кто едва тащится, придерживаясь руками за шероховатую стену. Один ползет, падая на грудь и снова приподнимая тело на бессильных руках. На волю!..
В тюремной кузне выстраивается длинная очередь:
- Расковывай! Скорей!
Кузнец взмок. Непривычная работа. На потном, грязном лице хмельная улыбка. Те, кто не может дождаться, бьют по кандалам чем попало, сбивая цепи, раня ноги.
Феликс пробегает мимо кузни в цейхгауз. Найти свои вещи и переодеться.
Но уже пошла "гулять" уголовная братия: взяли цейхгауз штурмом, набились, рвут друг у друга чье попало, напяливают на себя по десять одежд, тащат узлы... Тьфу, пропади пропадом!
Он направляется к воротам. Посреди центрального двора - того, где еще вчера: "В затылок друг другу! Руки за спину!.." - полыхает костер. Из административного здания тащат охапками папки дел. В костер! В огонь проклятые "статейные списки"!.. Но среди тех, кто бежит с тюремными бумагами к костру, Дзержинский узнает и одного из офицеров администрации. Ишь старается!.. Или... Или концы в воду? Пытаются замести следы: кто был слухачом в общих камерах, какие сведения получены от секретных сотрудников... Надо бы остановить. Да разве затушишь огонь ненависти?.. Там, среди этих тысяч папок, и объемистое его дело. А в нем и письма Зоей, и фотографии Ясика. Но все равно этот костер - торжествующее зарево. Заря свободы! И не письма " фотографии - скоро он увидит своих родных!..
У распахнутых ворот - море людей. Их, каторжников, узнают по одежде по бубновым тузам, нашитым на серые робы.
- Сюда, товарищи!
К ним тянутся руки. Охватывают. Поднимают. Несут. Несколько минут - и Феликс уже в кузове грузового автомобиля, заполненного вооруженными людьми. Не солдаты - рабочие.
- Скажите же, прошу, что произошло?
- Николашку спихнули! Революция!
Машина катит, пробиваясь сквозь толпы. Улицы полны народа. Всюду красное. Всюду - митинги. Кто говорит с балкона, кто - с тумбы объявлений или забравшись на ограду. Автомобиль сворачивает. Феликс ловит табличку: "Лесная". Поворот. "Тверская". Главная улица Москвы. Она тоже запружена людьми. Застряли трамваи. И машина едва движется вниз по Тверской. Они стиснуты в кузове. Рядом с Феликсом изможденный мужчина тоже с "бубновым тузом".
- Политический?
- Да. А вы какой партии?
- Большевик.
- Вот так!.. - протягивает руку. - Социал-демократия Польши. Феликс Дзержинский.
- Ян Рудзутак.
Какая-то площадь. Посреди нее - скульптура всадника со шпагой. Генерал. К шпаге привязан огромный красный бант. На постаменте, держась за бронзовую шпору, выступает оратор.
- Это - Скобелевская площадь, а вон - дом губернатора. Будете выступать?
- Не останавливай! Едем к Совету! Освобожденных товарищей ждут там!..
Автомобиль спускается к самому истоку Тверской, пересекает широкую, застроенную торговыми рядами Воскресенскую площадь. За нею возвышается Кремль. В просвете между Кремлем и темно-красным, с зеленой крышей зданием проглядывается Красная площадь и купола Василия Блаженного. Феликс узнает.
Машина останавливается у здания. Вход в него похож на боярское крыльцо.
- Приехали, товарищи! Это Московская дума. Сейчас здесь заседает Совет рабочих депутатов. Рабочие хотят, чтобы вы выступили!..
Дзержинского, Рудзутака, других снимают на руках, как детей, с кузова. И вот они идут. Толпа расступается. Лица повернуты к ним. В глазах, обращенных на их полосатые одежды, на их лица, - сострадание и радость.
Широкая лестница. Феликс с трудом, собирая силы, поднимается по ней. Бешено колотится сердце. Он пытается собраться с мыслями. Что он скажет освободившим его людям - им, свершившим революцию?..
Люди словно бы почувствовали их состояние. Снова протягивают руки. Поднимают. Несут.
Вносят в Большой думский зал. Сколько народу! Какие прекрасные, одухотворенные лица!..
Он знает, о чем будет сейчас говорить!..
4
От Могилева до Царского Села по прямой немногим более семисот верст. Генерал-адъютант Иванов рассчитал - с учетом всех возможных по зимнему времени задержек в пути, - что он прибудет на станцию назначения не позднее чем на рассвете первого марта.
Но едва его головной эшелон с георгиевцами одолел первый отрезок пути, до Витебска, как на железной дороге начался полный беспорядок: то не оказывалось воды для заправки паровозного котла, то угля; кто-то неправильно переключил стрелки, и поезд загнали в тупик, а на главный путь выполз товарняк... Пока разбирались, маневрировали, время шло... Утром первого марта Николай Иудович со своим карательным отрядом был еще в двух сотнях верст от Царского, на станции Дно.
Старый генерал выходил из себя: сам государь следит за ходом экспедиции! Под суд! Покарать!..
Неясно было, кого судить и карать: железнодорожные чиновники сваливали вину на морозы, снежные заносы, на давнее запустение всего хозяйства. Он разберется потом, на обратной дороге. Наведет порядок! Сейчас же некогда вести расследование: вперед и только вперед!..
