– Прекрасная мысль! – живо воскликнул Керенский. – Я рад, что наши взгляды совпадают! С вами приятно работать, Борис Викторович! Значит, так и ответьте главковерху. Полумера его ублажит. А что до этих союзов, – он небрежно оттолкнул телеграммы, – то я заявлю на пресс-конференции представителям печати, что никаких изменений в верховном командовании не предвидится.
Он подошел к карте России, занимающей всю стену бывшего царского кабинета. Огромное, испещренное извилистыми шнурками рек и дорог полотно, на котором Петроград был размером не более серебряного николаевского рубля. "Всея земли Русской..." Обернулся:
– Борис Викторович, а как идет подготовка нового варианта докладной записки Корнилова правительству?
– Филоненко заканчивает работу над нею в Ставке. Затем записку просмотрю я.
– Превосходно! Пусть в нее будут включены жесткие требования. Нам желательно, чтобы они исходили от главковерха, а мы бы лишь утвердили их.
– Сегодня же передам в Ставку.
– У вас есть какие-нибудь срочные дела ко мне?
– Да. Штаб морского министерства испрашивает разрешения на упразднение крепости Кронштадт. Мотивировка: крепость в настоящее время утратила свое стратегическое значение. Сухопутный гарнизон будет выведен на материк. Балтийский флотский экипаж расформирован.
Министр-председатель повел глаза вверх по карте. Нашел остров Котлин. На синеве Финского залива он был как наконечник стрелы, летящей в мишень кружок Петрограда.
– Кронштадт действительно утратил стратегическое значение?
– Наоборот. Приобрел еще большее.
Александр Федорович удивленно воззрился на Савинкова.
– Не для нас, а для большевиков, – закончил фразу управляющий.
– Вот оно что... Дайте от моего имени указание морскому штабу подготовить план этой операции в деталях. Двух недель им достанет?
– Вполне. – Савинков посмотрел на часы: – Через пятнадцать минут я принимаю французскую военную миссию.
– Не смею задерживать.
Оставшись один, Керенский прошелся по кабинету. Разговор с Борисом Викторовичем успокоил его: вдвоем они сумеют усмирить зарывающегося генерала, а через него и все эти казачьи советы, офицерские союзы и георгиевские комитеты. С ВЦИК он уже управился. Два дня назад выставил наконец из Таврического к благородным девицам, в Смольный институт. Терпеть не может эту говорильню! Этих Чхеидзе, Церетели! Понимает теперь, почему так ненавидел Думу император. Хотя как и Дума перед Николаем, так и ВЦИК после июльских дней пляшет перед ним на задних лапках, как дрессированный пес в цирке. Выпроваживая Совдеп из Таврического, он сказал: "Сожалею, что не смогу теперь так часто бывать среди демократии, как хотел бы. – И добавил: – Вынужденная необходимость, знаменующая, что скоро в этих стенах соберется Учредительное собрание".
И все же тревога не покидала его. Как облака в душный день. То просвет, то темень. Дождь не излился, погрохатывает за горизонтом. Но тучи густеют... Нет, они наползают не со стороны Ставки. С Корниловым он как-нибудь договорится. Где убавит, где прибавит... Мало ему генерала от инфантерии – может и маршалом сделать, хоть генералиссимусом, как Суворова. Пусть тешится. Казаки, георгиевцы – грибной дождичек. Совдеп – божья роса.
Грозой, бурей от большевиков тянет. Вот от кого!.. Уже грохотало. И в апреле, и в июне, и в июле. С ними – вот с кем он ни о чем не может договориться! Ни о войне. Ни о мире. Ни об устройстве Российского государства. Все, что исходит от него, неприемлемо для них. Все, что исходит от Ленина, ненавистно ему.
Слава богу, июльские события дали возможность загнать большевиков в подполье. Но этого мало. Их нужно разгромить. Уничтожить как общественную силу. Правы и в морском штабе, и Савинков – пора! Этот Кронштадт! Imperium in imperio[18]. Еще в мае моряки и рабочие Котлина объявили, что подчиняются на своем острове только Совдепу, а в Совдеп выбрали почти поголовно сторонников Ленина. Изгнали из Кронштадта даже комиссара Временного правительства. Это они, они четвертого июля высадили в Питере десятитысячный вооруженный десант! Это перед ними с балкона дворца Кшесинской выступал Ленин!.. Еле удалось управиться с моряками и загнать их обратно на остров. Тогдашний главковерх Брусилов написал Керенскому, что нужно воспользоваться моментом и покончить "с гнездом большевизма – Кронштадтом". Предложил разоружить гарнизон, а если моряки воспротивятся, открыть по Котлину огонь из главных калибров фортов Ино и Красной Горки. Министр не решился: оба эти форта тоже ненадежны. Ограничился лишь тем, что назвал кронштадтцев "предателями русской революции" и потребовал от команд "Петропавловска", "Республики" и "Славы" арестовать и выдать зачинщиков. Теперь он покончит с этим гнездом! Не мытьем, так катаньем. "По стратегическим соображениям".
Но Кронштадт – лишь одна грозовая туча. Большевики – они всюду. В тылу. В действующей армии. В самом Питере. В Москве. Начальник контрразведки подытожил сводки по фронтам и губерниям: в их партии уже почти четверть миллиона. А в апреле было лишь восемьдесят тысяч. В три раза больше, несмотря на июльские дни!..
