Чарлз Синклер терпеливо смотрел, как злится Роберт Уингейт. Он чувствовал, что Уингейт вот-вот взорвется. Решения Синклера как Великого магистра были окончательны. Неважно, что скажет Уингейт.
Камера следила за тем, как Уингейт мечется по залу видеоконференций в поместье Синклера, качает головой, в панике заламывает руки. Хранители уставились с экранов на своего кандидата в президенты.
— Но я же вам объяснил, — сказал Уингейт. — Это беспочвенное обвинение. Да, ребенок отдыхал в одном из моих детских лагерей, ноя не дотрагивался до него — я вообще не трогаю детей, раз уж на то пошло. Даже не видел его. Папаша — искусный аферист — почуял возможность срубить легкие деньги. Любой известный человек сталкивается с подобными типами. В мире полно таких стервятников. Это обычное дело. — Он зашагал по комнате, глядя то на Синклера, то на экраны. — Хватит. Для людей вашего положения это не новость. Возьмите любую бульварную газету и взгляните на первую страницу. — Ответом ему была тишина, раздавалось только шарканье подошв по мраморному полу и тяжелое дыхание. В отчаянии Уингейт вскинул руки. — Что еще вы от меня хотите?
Синклер заговорил спокойно и тихо:
— Вы объявите, что решили выйти из гонки по состоянию здоровья. Вы недавно узнали, что у вас серьезные проблемы с почками, вызвавшие анемию, и вдобавок высокое давление. Мы организуем медицинское обследование для подтверждения этой версии. Вы с семьей решили, что вам не стоит баллотироваться на пост президента. Вы любите супругу и домочадцев, и хотите больше времени проводить с ними. Вы цените полученную поддержку. Публика будет сочувствовать. Люди станут обнимать вас и со слезами провожать на покой, чтобы вы тихо-мирно осели где-нибудь в глубинке. Никаких вопросов. И пресса посочувствует. Ведь вы так молоды, а уже так больны. Американцы непостоянны, через несколько месяцев вас забудут и переключатся на того, кого мы выберем на ваше место.
— Чарлз, вы не можете просить меня уйти, — ошеломленно произнес Уингейт. — Все складывается так удачно и…
— Да нет, в том-то и дело, Роберт, что не складывается. История с шантажом всегда будет висеть над вами, этот камень будет тянуть вас все глубже и глубже.
— Но я не сделал ничего…
— Я говорил вам, когда речь идет о приставании к детям, совершенно не важно, насколько обоснованно обвинение. Как только его выносят на люди, оно тут же врезается в подсознание. Это пятно, которое невозможно стереть.
— Никто не знает про шантаж, кроме этой Стоун. Вы сказали, что в курсе, где она прячется, и что займетесь ей. Значит, не будет никакой…
— Она больше вас не касается. Вам велели ничего не предпринимать, не действовать второпях. Вы не послушались. И нам приходится разгребать этот бардак. Нельзя допустить, чтобы бомбу связали с вами.
— Но я постарался, чтобы ее нельзя было связать со…
— Вы любитель, Роберт. Вам следовало оставить такие вопросы нам. Потребовалось задействовать ценные ресурсы, чтобы скрыть ваши ошибки. К тому же есть вещи, которых вы об этой Стоун не знаете. — Синклер хотел объяснить, но понял, что это ничего не изменит. — Я хочу, чтобы вы убрались из виду, туда, где меньше вероятности, что кто-то копнет достаточно глубоко и разнюхает про вашу связь с тем… провалом. А пока ваша политическая карьера официально закончена. Вы стали обузой.
— Но я вам нужен, — заявил Уингейт. — Вы видели результаты последних опросов общественного мнения? Я далеко впереди. И дело не только в ваших политических махинациях. Я, черт возьми, очаровал и завоевал американцев. Даже журналистов.
Синклер театрально закатил глаза.
— Харизма, как и речи, ничего не стоит. Вы знаете, сколько на свете харизматичных личностей, готовых уцепиться за возможность баллотироваться на пост президента Соединенных Штатов, особенно с той неограниченной поддержкой, которую мы можем предоставить? И конечно, вы на собственном опыте знаете, как просто сделать политическую карьеру на пустом месте — с соответствующей помощью.
— Чарлз, прошу, я же один из вас. У моей семьи длинная история.
— Значит, вы знаете, что мы жертвуем ради Ордена.
— Но в жертвах нет нужды. Пожалуйста, Чарлз. Кандидат уже умолял, и Синклера затошнило.
— Вы ведете себя неподобающе, Роберт. Сядьте и успокойтесь.
Уингейт подошел к стулу с высокой черной спинкой и вцепился в раму из нержавеющей стали.
— Успокойтесь, Роберт. Вас ждет не такое уж плохое будущее.
Уингейт не отходил от стула.
— Вы были лояльны, мы это ценим. Скажите, куда ходите поехать? В Белиз? На Барбадос? Фиджи? Мы устроим, чтобы о вас позаботились.
Уингейт схватился за воротник и выпрямился, словно безнадежно больной в последнем порыве.
— Я смогу победить… даже без вас.
— Не сможете.
— Мне больше не нужны деньги на кампанию. Пресса меня любит и напишет столько статей, сколько мне нужно. Американцы верят в меня, доверяют, и в ноябре следующего года проголосуют как надо.
Синклер выдавил улыбку:
— Уверены, что не хотите присесть? — Он стиснул зубы, на скулах заходили желваки.
