— Что еще? — спросил Корнелиус.
— Позвольте выразить глубокое восхищение вами, мастер, — вы только что вернули лицо молодому человеку, а теперь вернете зрение юной девушке… Это так замечательно, так необыкновенно, так… человечно.
— Человечно? — переспросил Корнелиус. — Да-да, конечно… Главное в нашем деле — это человечность. Вот именно — человечность.
И отвернулся.
Чем дальше, тем больше не нравилось Картымазову все, что происходило вокруг.
Сначала говорилось, что они идут помогать Великому Новгороду, который тоже отстаивает свои старые исконные права и былую свободу.
По дороге выяснилось, что помогать уже поздно — Новгород захвачен огромным московским войском, а архиепископ Феофил сослан в Москву.
Тогда решили помочь псковичам, которые прислали слезное письмо с призывом защитить их от ливонцев, но вскоре стало ясно, что и тут опоздали — оказывается, Иван Васильевич уже отправил туда войско во главе с воеводой Оболенским и, стало быть, теперь любая помощь Пскову будет расцениваться как великокняжеская, а это Борису Волоцкому и Андрею Углицкому вовсе не на руку было бы.
Из Старой Русы, куда успели дойти, решили повернуть на юг и направляться в Великие Луки, на самую границу, поближе к королю Казимиру, которому по дороге отправили послов с напоминанием об отцовском завещании, и с просьбой помочь отстоять свои законные права в споре со старшим братом.
Потом случилась новая неприятность.
Стали кончаться съестные припасы, и князья-братья обратились к населению близлежащих сел и деревень с просьбой о помощи.
Это обращение было чисто формальным и на самом деле являлось официальным разрешением своим воинам заходить в любой дом и брать все, что нужно.
Люди, как известно, бывают разные — одни войдут, шапку снимут и вежливо попросят накормить, да что-нибудь на дорожку дать, а другие входят, дверь ногой распахнувши, саблю выхватывают, хозяев стращают, да и берут все, что под руку попадется.
Картымазов много всякого там нагляделся, но никогда, ни у кого ничего не просил, и предпочитал голодать, довольствуясь сухой коркой мерзлого хлеба.
Так же поступал и Зайцев, с которым у них все больше и больше укреплялись дружеские отношения.
Зайцев, который был на десять лет моложе Картымазова, проникся глубоким уважением к Федору Лукичу, как к старшему брату. Он любил слушать его рассказы о жизни и разных приключениях, особенно восхищала его прошлогодняя история спасения Настеньки, где все друзья Картымазова проявили столько благородства и мужества.
Макару Зайцеву, человеку по натуре порядочному и доброму христианину, тоже тяжело было смотреть на все происходящее вокруг. Он, как и Картымазов с трудом сдерживал гнев и ярость при виде неприкрытых грабежей местных жителей, которые при этом относились к нежданным пришельцам хорошо, даже сочувственно, и никогда не оказывали никакого сопротивления.
Наконец, произошел случай, который переполнил чашу терпения обоих друзей.
Дворяне побогаче, которые приехали со своими холопами, слугами и служилыми людьми, превращенными теперь в рядовых воинов ополчения, сами в грабежах явно не участвовали, но позволяли это делать своим подчиненным, которые потом втихомолку делились с ними добычей.
Было, однако, много дворян бедных, преимущественно молодых, недавно дворянством пожалованных, и еще не имеющих своих людей в таком количестве, чтобы и на хозяйстве дома оставить, и в поход с собой взять. Вот эти-то молодые волки и свирепствовали больше всего.
В одном сельце несколько таких удальцов нашли довольно богатый дом и чтобы хозяева не мешали им грабить, заперли их в погребе, предварительно выпив все, что там хранилось. Затем, они занялись домом, выкидывая на двор и перегружая в хозяйские сани не только съестные припасы, но также одежду и прочее имущество хозяев. И тут один из них обнаружил спрятавшуюся в чулане молоденькую дочь хозяев, совсем еще девочку. Она страшно испугалась и, вырвавшись, с криком выбежала во двор. Пятерка пьяных шелопаев с хохотом и улюлюканием начла гонять несчастную по кругу, не давая жертве из него выбраться.
А тут как раз проезжали мимо двора Картымазов с Зайцевым.
Увидев эту сцену, Федор Лукич побелел от гнева и выхватил саблю.
Зайцев последовал его примеру.
Они подъехали, и Картымазов сказал:
— Немедленно отпустите ребенка, откройте погреб и извинитесь перед хозяевами.
Молодые люди недоуменно переглянулись и издевательски расхохотались.
Картымазов не говоря больше ни слова, сильно ударил рукояткой сабли по голове первого ближайшего и молниеносным движением беспощадно полоснул по лицу второго, глубоко рассекая ему бровь, щеку и подбородок.
Зайцев едва не отрубил руку третьему, который держал за волосы девочку.
Они спрыгнули с коней и двое еще не раненных молодчиков стали в ужасе пятиться.
Картымазов наотмашь ударил каждого из них нагайкой по лицу.
Испуганная девочка сразу бросилась к нему, и Федор Лукич по-отцовски обнял ее.
