На мягком войлоке тира тело стрелка лежало по всем правилам искусства — как можно плотнее к земле и как можно тверже на локтях. Широкий ремень плотно обвивал руку Тани и крепко вжимал приклад в плечо. Мушка медленно поднималась к черному яблоку мишени. Ровно-ровно… Вот между черным яблоком и мушкой осталась только тоненькая белая ниточка. Дыхание совсем замерло и палец стал мягко давить на спуск. Винтовка лежала неподвижно. Еще немножко… Главное ведь, чтобы выстрел всегда был неожиданным даже для самого стрелка!.. Еще… Есть!
От уменьшенного заряда тяжелая военная винтовка не давала отдачи. Таня мигом щелкнула затвором, меняя патрон, и в голове мелькнуло:
— Хорошо ли?
— Прекрасно, Таня, — ответил на немой вопрос чей-то спокойный голос сзади. — Девять!
Девушка живо обернулась. В метре сзади нее лежал человек в положении для стрельбы. В руках его была складная подзорная труба.
— Это вы, Миша?
В голосе Тани прозвучала искренняя радость. — Нет, это не я. Это мой дух…
— Ну-да! Конечно, только одни духи да индейцы могут так бесшумно подбираться к людям. Вот удивили!
Рабочий дружелюбно улыбнулся, глядя на радостно порозовевшее лицо девушки.
— Что ж тут удивительного? Разве я не обещал придти? Разве вы мне не поверили?
— Нет, нет… Вам я верю всегда, — и смутившись от горячности тона, Таня опять повернулась к мишеням.
— У меня еще два патрона, Миша. Смотрите, куда я попаду. Девушка целилась с особенной старательностью, желая заслужить одобрение своего нового друга. И когда раздалось сзади спокойное: «Десять. Молодец, Таня!» она опять вспыхнула радостным румянцем. Последний выстрел дал еще девятку.
— Ну, пойдем, поглядим, — заорал Ведмедик после отбоя. — Неужели, Полмаркса, Танька нас с тобой обставила? Вот девки пошли — прямо пальца в рот не клади. У Таньки столько талантов, что просто ущипнуть некуда.
Опасения снайпера были напрасными… Он уверенно выиграл товарищеское состязание: 92 очка из 100 возможных. Таня выбила 86, а комсомолец — 80.
— Что ж это вы? — благодушно спросил Пенза. — Не в ударе?
— Вроде этого, — не без сумрачности отозвался Полмаркса. — В мозгах кавардак и полное завихрение: завтра диамат[20] сдавать нужно. Боюсь, что по текущим политическим событиям гонять будут. А я насчет ереси Зиновьева да Каменева — ни в зуб ногой… Почему такое: вдруг вчерашние герои и вожди сегодня враги и предатели? Своих мозгов на объяснение не хватает. Нужно заучить официальное объяснение. А это, думаете, легко?.. А насчет стрельбы — это не так и важно. Я ведь комиссаром буду, а не снайпером. Мне не 100 очков давать, а указывать, куда, когда да по кому стрелять нужно
— Ну, конечно, — с насмешкой отозвался Ведмедик. — Ты по врагу «Капиталами» Маркса стрелять будешь. 105 процентов из 100 возможных. Политстахановец!..
Тем временем друзья вернулись на линию огня. Таня удобно примостилась с подзорной трубой Пензы и приготовилась следить за его стрельбой.
Длинный, стометровый тир «Парка Культуры и Отдыха» был покрыт нежно-зеленой травкой. Вдали стояли щиты с белыми круглыми мишенями; за ними поднималась высокая стенка, а дальше, за деревьями под обрывом, лениво текла Москва-река. Где-то сбоку, за густыми липами, слышались музыка и шум многоголосой толпы… На линии огня расположилось уже десятка два новых стрелков. За низкой оградой нетерпеливо теснились группы посетителей парка, ждавших очереди пострелять. Тут были школьники и спортивная молодежь, военные и старики. Было много девушек[21].
Пенза положил на край войлока свою неразлучную потухшую трубку и небольшой стэк, усеянный монограммами, с неторопливостью старого опытного стрелка взял только что испытанную Ведмедиком винтовку, тщательно осмотрел ее и удобно улегся на войлоке.
— Ну-ка, ну-ка, дядя Миша, — весело подзадорила его Таня. — Не осрамитесь!
Пенза вполоборота поглядел на нее. В своей коричневой широкой юбке, белой спортивной майке с короткими рукавчиками, загорелая и веселая, с коротко подстриженными волосами, с оживленным подвижным лицом, на котором то и дело от улыбки показывались, словно вспыхивали, милые ямочки у уголков рта, она была воплощением свежести, здоровья и молодого задора. Особенно нравился Пензе контраст между умными, широко расставленными ясными глазами и детским, румяным, круто изогнутым ртом. И, — странное дело, — не было в этой девушке ни капли кокетливости; она была проста и естественна, как живой ветерок цветущего поля или улыбка солнечного луча.
— Да я, ведь, столько времени не стрелял, — отозвался Пенза. — Где же мне за вами угнаться? Стрельба постоянной тренировки требует.
— Рассказывайте кому другому, — отпарировал стоящий сзади Ведмедик. — И по выправке сразу видно и по тому, как винт держите, что старый вояка. Скромничаете. Сколько, вероятно, лет по живым целям стреляли?.. Ох, Танька, скрипит, кажется, наша с тобой слава!..
Через полминуты раздался первый выстрел и вслед за ним восторженное Танино — «десять»!
— Вот чорт, — не без беспокойства пробормотал Ведмедик. — Случайно, может быть?
