Время шло. Православные храмы теперь возвышались в каждой даже самой захудалой деревушке, закрывая своими колокольнями небесный свод. Газеты все время писали об ужасах, которые творились в Сольгарде и Регнум Галликум: грабежи, насилие, убийства, бесчинства всех мастей. Сначала люди только качали головами, не веря в такое о соседях. Однако понемногу начинали проникаться. Все чаще с искренностью и огнем в глазах стояли на коленях в церкви, поносили викингов и галлов. Малейшего упоминания о них было достаточно, чтобы лица людей багровели от ярости, ведь эти чужеземцы не только у себя там блуду предавались, но и целью своей поставили народ православный с пути истинного сбить, а не сбить — так уничтожить Великий Острог! И их приспешники — маги — туда же!
После очередных газетных статей, сплетен, приносимых из города, Всемила словно чернела лицом и молча уходила к себе в избушку, где, не говоря ни слова испуганной внучке, что-то варила, шептала на травы, перебирала свои запасы. А учитель и лесничий, отец Яры, садились на завалинку и долго курили. После чего, так же не сказав друг другу ни слова, расходились по домам.
Матери боялись. Жена учителя пугливо притихала, когда он доставал учебники и начинал объяснять дочери и ее подруге причудливую галльскую грамматику. Мать Яры попыталась запретить девушке учиться, чтобы не накликать беду, однако тут вступился отец. Обычно немногословный и спокойный лесничий сверкнул такими же карими, как у дочери, глазами, стукнул ладонью по столу и резко приказал жене замолчать. А переведя взгляд на дочь, сказал:
— Ничего не бойся, Ярушка. Ходи подруге и к бабушке и старательно учись, только не болтай об этом.
Девушка испуганно кивнула и прилежно выполняла завет отца. Старательно разучивала галльский и скандинавский языки, училась счету и письму, вместе с подругой читала книги, припрятанные учителем, а самое главное — почти каждый день бегала к Всемиле, которая передавала ей тайные знания магов-травников.
Гориславе же приходилось еще хуже. Мало того, что она, как и подруга, и слово лишнее сказать боялась, так еще мать запретила ей петь. Запрет был обоснован: любому, услышавшему ее пение, становилось ясно, кто перед ним. Но музыка рвалась с ее уст против ее воли, и стоило ей забыться, когда она мыла полы или пряла, она и сама не замечала, как начинала издавать причудливые звуки, складывающиеся в витиеватую мелодию. Мать тогда строго одергивала ее, и она, испуганно втягивая голову в плечи, замолкала, но через пять минут невольно заводила песню снова. Постепенно ее пение, приносившие родителям радость, когда она была маленькой, стали доставлять только печаль и тревогу, так что вскоре и учитель, любивший дочь без памяти, даже больше двух своих сыновей, попросил ее не напевать дома. Он объяснил Гориславе, что песня зависит от настроения сирены: если на душе тяжело — то и песня выйдет не благодатной. Этим можно было как-то управлять, но как — Горислава не знала, а ее отец и подавно.
До избушки девушки добрались быстро, бабушка же, непонятным образом услышав их, встречала подруг на крыльце.
— Опять, Яролика, без платка бегаешь, — заворчала она. — Ну да, бегай, бегай. Уши отморозишь, заодно проэкзаменую, как обморожение лечить.
— Да ладно, бабуля, — отозвалась девушка, оказавшаяся Яроликой, — мы всего-то от березняка бежали. Зато смотри, не с пустыми руками!
— Все, что вы просили, собрали, бабушка Всемила, а еще вот, зайца добыли! — улыбнулась Горислава, входя в сени и отряхивая от снега подол шерстяного платья.
Всемила хмыкнула, но внимательно осмотрела добычу девушек. Одобрительно покивала на рябину, потерла пальцами хвоинки, покатала на ладони желуди и принюхалась к коре. Только после этого расщедрилась на похвалу:
— Молодец, внучка. Я бы лучше не собрала.
Довольная Яролика тут же засияла. Травница перевела взгляд на зайца.
— Опять тренировалась, Гориславушка? — спросила она, достав принесенную тушку и отдав Яролике ее красный с серебристой вышивкой платок.
Девушка вспыхнула:
— Я не того желала, — хмуро сказала она, — ничего у меня не выходит, бабушка Всемила.
Всемила в задумчивости прикусила губу.
— Не расстраивайся, милая, — сказала она. — Все придет со временем, только не бросай это. Магический дар беречь надо. Ох, как я жалею, что не могу тебе помочь. Я бы и рада, но многого не знаю о даре Сирин. Ну да ладно, — решительно продолжила она. — Через несколько дней в город едем, я там попробую поговорить со старыми друзьями, может, что подскажут. А сейчас снимайте шубки, будем вашего зайца разделывать. Яролика, а ты смотри внимательнее, попробуем разобраться, что с ним случилось.
Яролика мигом скинула полушубок, без напоминаний вымыла руки, засучила рукава и, подпоясавшись фартуком, подступила к столу, на котором Всемила уже положила зайца.
— Свежевать сможешь? — уточнила травница.
— Обижаешь, бабушка, — Яролика прикусила губу от усердия и старательно принялась разделывать тушку. Всемила стояла рядом и легко поводила над столом ладонями, словно прислушиваясь к чему-то.