— Налей себе воды. В аптечке есть стакан. Налей в него воды, выпей маленькими глотками — и больше не будет жарко.
— Ладно.
Но стакан оказался надтреснутым, и я, сделав вид, будто пью из него, на самом деле выпил из сложенных в чашечку ладоней.
— Мама, — спросил Селдон, в чем его ошибка? В чем твоя ошибка, Филип?
— Откуда мне знать? Миссис Вишнев, — взмолился я, — миссис Вишнев!
— Да, дорогой?
— Тут действительно становится слишком жарко. С меня пот в три ручья.
— Тогда открой окно. Открой маленькое оконце прямо за душем. Тебе ведь хватит росту?
— Думаю, хватит.
Я снял башмачки, забрался в одних носках на край ванны и, встав на цыпочки, дотянулся до окна — до малюсенького такого слюдяного оконца, — но когда попробовал открыть, его тоже заело.
— Не открывается, — сказал я.
— А ты постучи по нему, дорогой, постучи. Постучи по основанию рамы, только не слишком сильно, и, я уверена, оно откроется.
У меня и на этот раз ничего не вышло. Но теперь я уже прямо-таки обливался потом, поэтому я изогнулся под совершенно немыслимым углом, чтобы хорошенько наподдать непослушному оконцу сверху, однако, поворачиваясь, должно быть, ухитрился задеть локтем ручку душа, потому что брызнула вода, и меня внезапно окатило совершенно ледяной струей. «Нет!» — вскрикнул я и с мокрой головой и в мгновенно промокшей рубашке спрыгнул на пол.
— Дорогой, что стряслось?
— Включился душ.
— Как это — включился? — спросил Селдон.
— Не знаю.
— И ты вымок? — спросила миссис Вишнев.
— Типа того.
— Возьми полотенце, — сказала она. — Достань свежее полотенце из шкафчика. Полотенца у нас в шкафчике.
У нас на втором этаже был точно такой же шкафчик на том же самом месте, и полотенца мы держали тоже там, однако когда я попытался открыть шкафчик Вишневых, у меня ничего не вышло — и эту дверцу тоже заело. Я нажал на нее как можно сильнее — безрезультатно.
— Ну, а сейчас в чем дело, Филип?
— Ни в чем.
Я просто не мог сказать ей, что у меня опять заело.
— Достал полотенце?
— Достал.
— Вытрись хорошенько. И главное, не волнуйся. Волноваться тут совершенно нечему.
— Я не волнуюсь.
— Присядь. Присядь и вытрись как следует.
Меж тем я насквозь промок и вдобавок успел намочить весь пол, и я сел на стульчак, огляделся по сторонам, понял, что ванная — это всего лишь надземная часть городской канализации, и тут у меня к глазам подступили слезы.
— Не волнуйся, — крикнул мне Селдон, — твои папа с мамой скоро вернутся домой.
— Но как я отсюда выйду?
И в этот миг дверь внезапно открылась, и в проеме появился Селдон, а за спиной у него маячила миссис Вишнев.
— Как тебе это удалось? — изумился я.
— Я открыл дверь, — ответил Селдон.
— Да, но как?
Он пожал плечами.
— Толкнул ее. Просто толкнул. Она все время оставалась открытой.
И тут я разревелся в голос, а миссис Вишнев взяла меня на руки.
— Все в порядке, мой маленький. Такое случается. Такое может случиться с каждым.
— Мама, она была открыта, — сказал Селдон.
— Тсс… Это не имеет значения.
И тут она вошла в ванную, выключила холодную воду, которая по-прежнему лилась, наполняя ванну, открыла без каких бы то ни было затруднений шкафчик, достала свежее полотенце, вытерла мне волосы, лицо и шею, не переставая в утешение приговаривать, что все это не имеет никакого значения, что такое случается или может случиться с каждым.
Но все это было задолго до того, как все пошло вразнос.
Предвыборная кампания в Конгресс началась в восемь утра во вторник, назавтра за Днем труда: Уолтер Уинчелл поднялся на дощатую переносную трибуну на углу Бродвея и 42-й — на трибуну, уже ставшую знаменитой, ибо именно с нее он ранее объявил о самовыдвижении в президенты страны, — и в ярком свете дня предстал точно в том же виде, в каком его снимали в радиостудии NBC в ходе передач в девять вечера по воскресеньям — без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами, в галстуке, съехавшем на сторону, и в сдвинутой на затылок шляпе бывалого репортера. Всего несколько минут спустя примерно полудюжине конных полицейских пришлось перенаправлять уличное движение из-за толпы рабочего люда, собравшейся послушать Уинчелла и поглядеть на него собственными глазами. А как только прошел слух о том, что мужчина с рупором — это не очередной псевдобиблейский пророк, изобличающий в смертных грехах Америку, а член «Клуба аиста» и до самых недавних пор наиболее влиятельный радиожурналист США и самый скандальный из газетных колумнистов Нью-Йорка, счет зевакам пошел уже не на сотни, а на тысячи (а всего их собралось, по данным газет, около десяти тысяч); вылезая из автобусов и выходя из подземки, люди спешили послушать клеветнические измышления главного смутьяна страны.
