Черпанул Каланча студеной воды из кадки, стоящей в углу и, прицелившись, плеснул прямо в заострившееся лицо немца.
— Ага, зашевелился! Живой, стало быть. Это тебе, милок, не девкам под подолы заглядывать. Это тебе Преображенский приказ государя батюшки!
Царя следовало искать во дворце Лефорта — каменном особняке, отстроенном по последней европейской моде. В просторных залах собиралось до двух сотен человек, где под роговые инструменты и мелодичные звуки флейты затевались танцы.
Молодой Лефорт, такой же высоченный, как и Петр, но более впечатляющей стати, доказывал всей Немецкой слободе, что он способен не только умело драться на шпагах и стрелять, но и выделывать пируэты под французскую музыку. Глядя на его лоснящееся от удовольствия лицо, трудно было предположить, что всего несколько лет назад он был в ужасе от знакомства с Россией и, приплыв из Голландии в Архангельск, тотчас пожелал вернуться на родину. Но единственное, что сумел сделать, так добраться до Москвы, где, голодая, напрашивался в услужение к иностранным послам, работая едва ли не за тарелку щей.
С Петром его свел случай, когда он за несколько гривен переуступил экономку с соседнего двора долговязому нескладному отроку. Кто бы мог подумать, что наглецом, осмелившимся выторговывать у него целую полтину за сдобную девицу, окажется сам русский царь Петр Алексеевич!
В короткий срок они сделались задушевными приятелями и в перерывах между обильными возлияниями обменивались барышнями из Немецкой слободы.
Теперь на месте обыкновенного сруба, в котором Лефорт был вынужден проживать из-за безденежья, был воздвигнут каменный дворец, подавлявший своим великолепием убогие лачуги, притулившиеся к его изгороди.
Князь Федор Юрьевич Ромодановский швейцарца Франца Лефорта недолюбливал, однако дерзить фавориту государя не смел. Тщательно скрывая чувства, он не забывал строить ему кривоватые улыбки и, едва ли не обрывая при этом подкладку, всякий раз вертеть в кармане кукиш. В тайне Федор Юрьевич надеялся, что Лефорт когда-нибудь сломит себе шею в череде бесконечных развлечений и утех, и тогда князь-кесарь будет единственным, кому государь станет благоволить.
А сейчас, уподобившись царю, следовало широко раздвигать губы, от нахлынувшей радости пускать пузыри, давая понять генералу, что швейцарская земля не рождала лучшего представителя, чем достопочтенный Франц Лефорт.
Дворец генерала охраняла дюжина солдат из Преображенского полка. Чубатые, с аккуратно стрижеными бородами, лоснящиеся от сытости, в них теперь невозможно было узнать кухаркиных детей, являвшихся товарищами Петра в молодецких забавах. Гордыня так и выпирала на их самодовольных лицах! И даже от великородных бояр, чья дородность едва удерживалась тугими поясами, они воротили носы.
Нижние этажи дворца затемнены, а вот на верхнем, где по обыкновению устраивались балы, полыхали свечи, распаляя воображение. К дому примыкало несколько клетушек, в которых проживала челядь.
Князь Ромодановский подошел к Красному крыльцу, цыкнул на двух пьяных французов, выскользнувших из дверей и, подняв дородную голову, устремился прямиком в покои Лефорта.
Комната была полна народа. Кроме Петра и Лефорта, в ней находилась еще дюжина гостей: худородные местные дворяне, а между ними — пять баб в иноземных платьях. Заприметив князя Ромодановского, неловко топтавшегося в покоях, Петр поднялся и восторженно провозгласил:
— Да это же мой генералиссимус! Что, Федор Юрьевич, решил отвлечься от бранных дел и заглянуть к нам на пир? Одобряю, князь-кесарь!
Объятия государя оказались неожиданно крепкими. Ничего, выдержал, даже не крякнул, только рот перекосило от напряжения.
— Дело у меня, государь, — сдержанно ответил Ромодановский, покосившись на женщин.
Было на что посмотреть. Крепкие корсеты выгодно подчеркивали фигуры, а прекрасные овалы едва не вываливались наружу. Это не местные девки, что скрывают красоты под шестью платьями!
— А может, тебе, князь, стоит отдохнуть от дел? Мы тебе красавицу отыщем.
Ромодановский сдержанно кашлянул. Неловко как-то царю перечить.
— Повременил бы я, Петр Алексеевич.
Царь всплеснул руками:
— Неужели Феклу Тимофеевну испугался?
Ромодановский махнул рукой:
— Супруга у меня смирная. Слова поперек не скажет, а только не до красы мне сейчас. Дело у меня государево.
— Ох, и настырный ты, однако, стольник, — не то похвалил, не то пожаловался Петр Алексеевич.
— По-другому нельзя. Ты меня поставил отечество от смуты оберегать, вот я и стараюсь в меру своих сил.
Петр поднялся со стула, государева макушка едва не уперлась в потолок. Заговорил басовито, заполняя собой все пространство:
— Ладно, что с тобой поделаешь! Пойдем в соседние покои.
Прошли в смежную горенку. Она была небольшой, но уютной. По углам полыхали свечи. В середке — небольшой стол, а на нем — чернильница с гусиными перьями. У стены — широкая койка, заправленная шерстяным одеялом. Всего два стула, один у двери, а вот второй придвинут к самому столу.
