—
Понимая нестерпимые обиды военных, все же предоставлю еще слово американскому специалисту по национальной безопасности Вильяму Одома:
—
История с авантюристом Рустом — это такой нелепый случай, который сыграл свою роль в трагедии Советского Союза. Руст действительно все мог сделать сам — изучить карту, отточить летное мастерство, установить запасной бак. И даже узнать про низкую высоту полета, на которой не берут радары ПВО, — эти данные были в открытых источниках. Позже выяснилось, что он раньше уже приезжал в Москву как турист и мог изучить маршрут на месте — смотрел, видимо, зарисовывал, шагами измерял расстояния.
В России говорят: смелость города берет. Смелость, а точнее, наглость и фантастическое везение, когда все складывается в его пользу, и позволили ему оказаться на Красной площади.
А что касается таинственной силы, помогавшей Русту внутри великого и могучего Советского Союза…
То, мне представляется, была такая сила. Сила смуты и распада, захватившая все слои советского общества, поразившая и смутившая души и сердца советских людей. В такой ситуации и наступает время проходимцев и авантюристов разного толка. Само время работает на них…
Как-то, в одну из суббот, по многолетней привычке я заглянул в книжный магазин «Москва». В букинистическом отделе, среди множества книг бросился в глаза массивный, густо-коричневый том в тяжеленном, словно бронированном, переплете.
Я узнал его сразу. «Настольная книга следователя», изданная в 1949 году, где среди трех авторитетных членов редколлегии и авторов был Лев Романович Шейнин. В свое время эта книга многому меня, начинающего юриста, научила. Самое поразительное — она и сегодня, по отзывам многих практиков, не потеряла актуальности.
Разумеется, я тут же вспомнил о Шейнине и подумал: без него в те годы такой труд не мог обойтись!
Лев Романович Шейнин был человеком с необычной биографией и удивительной судьбой. А в ту пору он занимал мои мысли еще и потому, что я работал над романом-хроникой о Нюрнбергском процессе, а Шейнин в нем участвовал и даже был втянут в серьезную интригу, которая потом обернулась для него самого весьма печальным продолжением…
Человеком Лев Романович был, конечно, незаурядным. Многое успел сделать, многое пережил. Вот только исповедоваться — ни публично, ни в частных разговорах — никогда не желал: до конца дней своих хранил молчание о делах минувших. Что ж, чем оборачивается блуд словес, Шейнин хорошо представлял, ибо был посвящен в правила игры, существующие в обществе, в котором он жил, и сам неукоснительно их соблюдал. И когда знаменитый актер Василий Борисович Ливанов в шестидесятых годах прошлого столетия, едва прикоснувшись к истории его жизни и будучи поражен услышанным, предложил написать Шейнину мемуары: «Это будет бестселлер!» — тот посмотрел на него так, будто в первый раз видел, и только негромко сказал: «Васечка! Вы что, с ума сошли?!»
Шейнин не считал возможным предать гласности тайны былых времен, даже в ту пору, когда был к небу ближе, чем к земле. Он все равно молчал. Но и пружину молчания время от времени история приводит в движение…
О Льве Романовиче я говорил со многими — коллегами, друзьями, которых было не счесть, просто знакомыми и людьми, которым случайно довелось встретиться с ним на жизненном пути. И что-то из тайн, хранимых этим человеком, становилось более или менее понятным. Пусть не в деталях, а в виде общей картины, весьма разнообразной и поучительной…
