В катастрофических поражениях армии многие уже открыто обвиняют Временное правительство и лично Керенского. Ведь это он был главным вдохновителем летней военной кампании 1917 года. В июне войска Юго-Западного фронта получили приказ идти в наступление на Львов. В результате были уничтожены последние боеспособные части русской армии. Солдаты массово дезертировали. Керенский разъезжал по фронтам, братался с солдатами, заискивал перед ними, пытаясь вернуть им боевой дух цветастыми фразами. Но то, что производило впечатление на экзальтированных столичных барышень, не действовало на солдат в окопах. Там его уже окрестили «главноуговаривающим».
И тут появляется новый спаситель Отечества. За три недели до Государственного совещания, Верховным главнокомандующим русской армии назначен герой войны генерал Лавр Георгиевич Корнилов. Корнилов имел свою точку зрения на происходящее. Первым делом он приказывает немедленно восстановить отмененную смертную казнь на фронте для предателей и дезертиров.
Деятели демократического толка — и Керенский, и его окружение — Корнилову не доверяли политически, считая его монархистом, хотя именно он арестовывал семью царя. Они его просто боялись. И не зря.
Тринадцатого августа 1917 года, на второй день работы Государственного совещания, Корнилов прибывает на Александровский, ныне Белорусский, вокзал. Его в буквальном смысле слова выносят на руках из вагона. «Генерал, спаси Россию!» — вот какими словами встречает его Москва.
Корнилов сначала поехал помолиться Иверской иконе Божьей Матери и только потом направляется в Большой театр. Зал встречает его бурными овациями. Но аплодируют не все. Левые демонстративно отказались приветствовать генерала, в зале началась перебранка и чуть ли не драки.
Корнилов начинает тихим, но твердым голосом читать свой доклад: «С глубокой скорбью я должен открыто заявить, — у меня нет уверенности в том, чтобы Русская армия без колебаний исполнила свой долг перед Родиной».
Смысл его слов прост и ясен: Родина на краю гибели, а мы здесь о чем-то говорим.
Сразу после генерала Корнилова на трибуну поднимается митрополит Платон (Рождественский). Он — единственный представитель Русской православной церкви, которому дали возможность выступить на совещании. Это ему большевистский комиссар скажет через три месяца: «Слишком поздно». Но тогда еще были надежды…
Что же говорит святой отец?
Трагические слова, но речь его прогрессивная публика встречает неодобрительным шумом и гамом, многие демонстративно выходят. Слова православного священника абсолютно противоречат господствующим настроениям зала. «Когда я был здесь и в прошлом, и нынешнем заседании, я ни разу не услышал слова „Бог“, даже обмолвкой», — тихо констатирует архиерей.
И действительно Бог, церковь, Евангелие в самосознании тогдашней политической элиты уже не воспринимались как веками объединяющее страну явление. Просто есть некая церковь, и все тут. Толку от нее нет…
Сквозь гвалт публики архиерей пытается донести до политиков, как важно для страны духовное начало: «Без Евангелия и Креста мы жить не будем». Он напомнил залу, что в эти августовские дни в Москве открывается Поместный собор Русской православной церкви, которого ждали целых 200 лет, но гвалт не стихает.
Напомним, что Поместному собору и впрямь предшествовал двухсотлетний синодальный период, когда церковь была, по сути, заложником политической системы.
После смерти патриарха Адриана Петр I запретил выборы нового главы Церкви — боялся, что он сможет препятствовать власти царя.
Двадцать пятого января 1721 года был обнародован царский Манифест об учреждении Святейшего Правительствующего Синода. В опубликованном чуть позже регламенте Духовной коллегии Петр был вполне откровенен насчет причин, заставивших его предпочесть синодальное управление патриаршему:
Высшим органом церковного управления стал Святейший Синод. А надзирал за его деятельностью, а фактически руководил всем, назначенный императором чиновник — обер-прокурор. Это была система государственной церковности, которую Петр просто заимствовал у протестантских государств Западной Европы.
