– У них двадцать тысяч человек, – напомнил Кавдим.
– Зачем ты мне об этом говоришь? – разозлился Катилина. – Клянусь Марсом, если бы я не считал, что их можно разбить, я не предлагал бы подобного плана. Или ты боишься, Кавдим?
Римлянин резко встал.
– Ты знаешь, что я ничего не боюсь. Если ты прикажешь умереть, я умру первым.
– Знаю, – примирительным тоном сказал Катилина, – именно поэтому я прощаю тебе твой вопрос.
Манлий встал вслед за ним.
– Значит, завтра мы поворачиваем армию против Петрея?
– Решено, – выдавил сквозь зубы вождь заговорщиков, поворачиваясь спиной ко всем.
Манлий, не говоря ни слова, повернулся и вышел. За ним потянулись остальные.
Катилина остался вдвоем с Семпронией. Женщина подошла к нему.
– Я тебе сегодня нужна?
– Нет, – глухо ответил Катилина не поворачиваясь, – если завтра мы победим, можешь прийти.
– А если нет? – тихо спросила женщина.
Катилина не ответил.
Семпрония медленно вышла из палатки. Стоявший у дверей легионер, увидев ее, отвернулся. В лагере многие уже спали. После недолгого раздумья женщина вернулась в палатку. Катилина по-прежнему стоял у окна, не изменив позы.
– Катилина, – тихо позвала женщина.
Вождь не обернулся.
– Прошу тебя, – попросила через силу Семпрония, – подари мне эту ночь.
– Я устал, – недовольно отозвался Катилина, – сегодня у меня еще много работы.
– Да, конечно, – почти виновато сказала Семпрония.
В палатку вошел центурион.
– Прибыл гонец с юга из Бриндизия.
– Что там? – почти безразлично спросил Катилина.
– Плохо, – горько ответил центурион. – Наши сторонники в Бриндизии потерпели поражение, погиб Новий Приск.
При этом известии Семпрония едва сдержала крик.
– Как это случилось? – повернулся к центуриону Катилина.
– Он был убит при попытке склонить на нашу сторону легионеров городских когорт Бриндизия. Его убил Волкаций Тулл, его родной дядя.
– А наши сторонники?
– Все арестованы.
Катилина снова отвернулся. Центурион, не дождавшись ответа, неслышно вышел. Не поворачиваясь, вождь заговорщиков произнес одно лишь слово:
– Уходи.
Семпрония кивнула и вышла из палатки. У входа она сразу наткнулась на Вибия. Он стоял у претория[129] Катилины, терпеливо дожидаясь любимой женщины. Она с отвращением отвернулась. Вибий бросился к ней.
– Семпрония…
– Нам не о чем больше говорить, Вибий, – нервно сказала женщина, – все кончено.
– Нет, – побледнел юноша, – только не это. Клянусь Дионисом, я этого не вынесу.
Женщина поспешила к своей палатке. Вибий почти бежал следом. Внезапно Семпрония, словно что-то решив для себя, резко повернулась к Вибию. Тот едва не налетел на нее.
– Обещай мне, – потребовала женщина.
– Все, что угодно, – обрадовался Вибий.
– Обещай мне, что завтра в бою ты будешь тенью Катилины.
– Откуда ты знаешь, что завтра будет бой? – спросил пораженный Вибий.
– Клянись. Только в этом случае ты придешь ко мне в палатку сегодня.
– Клянусь.
– Ты будешь охранять его как брата, как друга, как божество. Клянись богами, клянись Дионисом, столь почитаемым тобою, словно ты на берегу Стикса.
Вибий колебался одно мгновение.
– Клянусь, – сказал он почти честно.
– Идем со мной, – шепнула женщина.
Сердце Вибия радостно забилось. Вместе с тем он чувствовал и горечь подобной сделки. Из-за своей роковой любви к вождю заговорщиков Семпрония готова была отдать свое тело, но душа ее всецело принадлежала Катилине. Вибий шагнул в палатку Семпронии и замер, словно пытаясь остановиться. После недолгой мучительной паузы он покачал головой.
– Не нужно, – с болью произнес он, – не надо, Семпрония. Я буду вместе с Катилиной и, клянусь Дионисом, умру, но не дам ему погибнуть. И пусть мне будет наградой встреча с тобой на том берегу Ахеронта.
Он повернулся и почти бегом бросился в свою палатку, словно боясь передумать. А Семпрония осталась одна, и только великие боги ведают, что творилось в ее душе.
В соседней палатке Манлий негромко говорил Торквату:
– Катилина прав. Или мы завтра умрем, или победим. Другого выхода у нас нет.
…не соглашайся с ним
и не слушай его;
и да не пощадит его глаз твой,
не жалей его и не прикрывай его.
Государственному мужу, политическому деятелю чрезвычайно опасна подчеркнутая любовь к нему простого народа. Ибо если любят и боготворят искренне, то и требуют от него зачастую дел божественных. В случае если признанный кумир не справляется с этим, его развенчание бывает ужасным, а зачастую и трагическим.
Но еще более губительна для него зависть недругов и других кумиров, ибо площадки на политическом олимпе всегда чрезвычайно малы для амбиций больших политиков.
Выражение всенародной любви к Цезарю серьезно встревожило многих сенаторов, понимавших, что после претуры Цезарь выдвинет свою кандидатуру в консулы. Больше всех негодовал другой городской претор, Марк Кальпурний Бибул.
