На репозиториях рабы внесли несколько десятков фазанов и дроздов, начиненных изюмом и финиками. На больших подносах несли кабанов, словно приготовившихся к броску. Взрезав их бока, рабы доставали изнутри яблоки, груши и сливы, запеченные вместе с мясом и обильно начиненные орехами. А когда рабы, широко раскрыв двери, начали осторожно двигать к столам большие сосуды с морской водой, многие гости закричали, предвкушая удовольствие. Это были барбуны. По обычаю, их подавали к столу в морской воде, дабы, умирая, рыба переливалась всеми оттенками красного цвета на глазах пирующих.
Миловидные рабыни внесли подносы, на которых были губаны, столь любимые римлянами, златобровки с золотыми полосами между глаз, многоколючники – исполинские окуни, которых ловили у берегов Сицилии, морские ерши, у которых были удалены плавники, где обычно скапливалась ядовитая слизь этих рыб. Для того чтобы его бассейны с рыбой были всегда полны морской соленой водой, Лукулл приказал прорыть в горах канал и вывел его к самому дому.
К яствам подавали фламенское и цекубское вино, и многие чаши были полны этими неразбавленными янтарными напитками, столь сильно ударявшими в голову. Сидевший рядом с Цицероном Квинт Катул, почти не принимавший участия в обеде из-за больного желудка, недовольно пробурчал:
– Этот Лукулл тратит целые состояния на свои обеды.
– Он может себе это позволить, – заметил с набитым ртом Цицерон, услыхавший слова сенатора, – Лукулл очень богат.
Катул метнул на него злой взгляд, но промолчал.
Лукулл, сидевший на другом конце триклиния, встал и обратился к поэтам с просьбой прочесть свои стихотворения. Первым решился молодой Катулл. Выйдя на середину триклиния, он продекламировал своим звучным, красивым голосом:
Цицерон даже покраснел от удовольствия, а присутствующие громкими криками выразили свое одобрение поэту.
Клодий, которому надоело слушать поэта, едва тот начал, обратил внимание на проходившую мимо него молодую рабыню. Он поманил ее пальцем.
– Ты откуда? – спросил он шепотом.
– Из Вифинии, господин, – ответила тихо девушка, стараясь не встречаться с безумными глазами патриция.
– А почему я тебя здесь не видел?
– Меня привезла из Вероны госпожа, я работала там в имении.
Клодий промолчал. Выпитое вино уже начало ударять ему в голову, требуя своеобразного выхода. Он хорошо знал, что Лукулл не разрешает на своих пиршествах устраивать гладиаторские бои или приглашать женщин легкого поведения, превращая пиры в оргии. Именно поэтому он встал и, пошатываясь, подошел к сестре.
– Эта новая рабыня, откуда она?
– Я привезла ее из Вероны, вместе с отцом. Он хороший бальнеатор и нужен Лукуллу, – тихо ответила сестра.
– А мне, кажется, нужна будет его дочь, – оскалился Клодий, показывая свои белые клыки.
– Бери ее, она твоя, – засмеялась сестра, – только не трогай ее здесь.
– Это уже мое дело. – Довольный Клодий вернулся на свое место.
Через несколько мгновений, когда девушка вновь проходила мимо него, он наступил ногой на край ее столлы. Не ожидавшая такой выходки рабыня упала, роняя поднос. Выходивший в это время читать свои стихи Тит Лукреций Кар изумленно остановился, и взгляды всех присутствующих обратились на Клодия.
– Она еще не научилась ходить, – громко сказал он, протягивая руку девушке. Несчастная рабыня испуганно смотрела на него, не решаясь схватить эту протянутую руку, словно нависшую над нею, и этим еще больше злила римского патриция, разжигая в нем страсть.
– Клодий! – громко крикнул Лукулл. – Ты опять мешаешь нашим гостям.
– Я плохо себя чувствую, – нагло ответил Клодий, – лучше я выйду.
Он встал и, покачиваясь, вышел из триклиния. Лукулл нахмурился, но не сказал более ни слова, а Цезарь заметил, как хищно улыбнулась Клодия и, поманив рукой Эгнатия, близкого друга Клодия и своего постоянного партнера по развратным оргиям, также вышла из триклиния.
Выйдя на середину триклиния, Тит Лукреций поклонился консулам и начал читать, глядя на фризы, словно отрекаясь от этого зала и своих сотрапезников:
