Через некоторое время на Священной дороге появилась большая процессия, среди которой шли одинаково бледные Цицерон и Лентул. Первый старался вышагивать как можно более величественно, но липкий страх перед надвигающейся казнью уже вполз в его душу. Второй шел, высоко подняв голову, однако и его сердце было сковано ледяной коркой приближающейся смерти.
Цезарь, не присутствующий на церемонии казни, в этот момент сидел у себя дома. Вошедшая Помпея, заметив сумрачное настроение супруга, поспешила удалиться. Она знала, как опасно тревожить Юлия в такие моменты.
По Священной дороге процессия проследовала к Форуму. Цицерон, видя вокруг огромные толпы народа, почувствовал себя неожиданно великим актером на сцене древнего театра. Но страх не исчезал, словно эта незаконная мера наказания была прелюдией к собственной казни Цицерона.
Шедший в окружении легионеров Лентул не обращал внимания на окружавшую его толпу, весь уйдя в себя. Он понимал, что шансов на спасение нет никаких, и не ждал от этой любопытно-скучающей публики какого-либо чуда. Даже недавние сообщники, находившиеся в толпе, напуганные происходящим, старались не попадаться на глаза Лентулу.
Марций, недавний сообщник и друг Лентула, вообще не показывался на улицах города, отсиживаясь в доме своих родственников.
Цезарь, не выдержав ожидания, набросил на себя трабею и стремительно вышел из дому, направляясь к Форуму.
Процессия подошла к тюрьме, где уже ждали тресвиры. Факелы разгоняли ночную темноту, а блики мерцающих огней создавали впечатление дрожащего неба и причудливую картину изогнутого пространства. Лентул, уже полностью уйдя в себя, выглядел безучастным к происходящим событиям. Цицерон, не разжимая губ, кивнул головой тресвирам. Те почти неслышно подошли к Лентулу. Бывший претор невесело усмехнулся (в такой момент!) и вошел вслед за тресвирами в мрачное помещение. Цицерон, вздрагивая, словно от холода, вошел вслед за ними. Следом шагал угрюмый Антистий.
Поднявшись по ступенькам слева от входа, Лентул и тресвиры подошли к подземелью, названному Туллиевым. Оно имело сплошные стены и каменный сводчатый потолок; по свидетельству Саллюстия, его запущенность, зловоние и потемки производили впечатление отвратительное и ужасное. Палачи уже ждали внизу. Тресвиры, завязав Лентулу руки, начали осторожно спускать его вниз. Над бывшим претором в последний раз мелькнули огни факелов.
Цицерон, стоявший у входа, отвернулся, стараясь не смотреть.
В этот момент Цезарь подошел почти к самой тюрьме, где болезненно-любопытная толпа мрачно и торжественно ждала конца этой жуткой церемонии.
Лентула спустили вниз, и он успел еще вдохнуть запах зловонного помещения, когда палач накинул петлю ему на шею и быстрым ловким движением затянул ее. Хрип был слышен лишь несколько секунд.
У входа в тюрьму уже толпились преторы с четырьмя заключенными. Цепарий, проходя мимо Цицерона, мрачно усмехнулся. Цетег сквозь зубы пробормотал проклятия. Габиний испуганно ахнул, когда его повели к подземелью. Статилий молча прошел, даже не посмотрев на консула.
Через несколько мгновений все было кончено. Цицерон в сопровождении преторов и легионеров вышел из тюрьмы. Огромная толпа народа неподвижной, застывшей массой ждала исхода этого затянувшегося дня. Консул, посмотрев на эту вязкую, темную массу, вдохнул воздух и громко, дрожащим от волнения голосом произнес:
— Vixerunt. — «Они прожили».
По традиции, так оповещали о смерти римских граждан. Сообщение было встречено молча. Несколько минут длилось это молчание, но вскоре откуда-то издали стал доноситься гул криков и аплодисментов, пока, наконец, не докатился до передних рядов. Общее возбуждение, охватившее всех, выплеснулось в этих радостных и оживленных криках одобрения.
Люди радовались не столько успеху Цицерона и казни заговорщиков, сколько окончанию этой тягостной церемонии, столь чувственно бьющей по нервам римлян.
Цицерон в сопровождении многочисленной свиты двинулся домой. Почти у каждого дома, у каждого портика были выставлены факелы. Многие женщины, поднявшись на крыши домов, освещали светильниками улицы их следования, создавая трагическое зрелище горящего города. Временами это напоминало какой-то варварский обряд древности. По пути следования толпа, провожавшая Цицерона и его свиту, росла и вскоре превратилась в настоящее факельное шествие, словно римский народ праздновал свой выдающийся триумф, а не отмечал незаконную казнь пятерых римских граждан. Всюду раздавались радостные крики и приветствия. Так римляне согревали себя в эту темную декабрьскую ночь.
Цезарь, видевший вокруг общее радостное ликование, мрачно шагал в толпе, стараясь не привлекать к себе внимания. Домой он вернулся уставшим и раздраженным от этого почти бессознательного, стадного выражения радости и ликования.
На следующий день о событиях в Риме узнали в армии Катилины. Целый день в лагере стояла мрачная настороженная тишина, изредка прерываемая фырканьем лошадей и неторопливыми командами дежурных центурионов. А вечером дезертировали сразу пятеро.
