— У них двадцать тысяч человек, — напомнил Кавдим.
— Зачем ты мне об этом говоришь? — разозлился Катилина. — Клянусь Марсом, если бы я не считал, что их можно разбить, я не предлагал бы подобного плана. Или ты боишься, Кавдим?
Римлянин резко встал.
— Ты знаешь, что я ничего не боюсь. Если ты прикажешь умереть, я умру первым.
— Знаю, — примирительным тоном сказал Катилина, — именно поэтому я прощаю тебе твой вопрос.
Манлий встал вслед за ним.
— Значит, завтра мы поворачиваем армию против Петрея?
— Решено, — выдавил сквозь зубы вождь заговорщиков, поворачиваясь спиной ко всем.
Манлий, не говоря ни слова, повернулся и вышел. За ним потянулись остальные.
Катилина остался вдвоем с Семпронией. Женщина подошла к нему.
— Я тебе сегодня нужна?
— Нет, — глухо ответил Катилина не поворачиваясь, — если завтра мы победим, можешь прийти.
— А если нет? — тихо спросила женщина.
Катилина не ответил.
Семпрония медленно вышла из палатки. Стоявший у дверей легионер, увидев ее, отвернулся. В лагере многие уже спали. После недолгого раздумья женщина вернулась в палатку. Катилина по-прежнему стоял у окна, не изменив позы.
— Катилина, — тихо позвала женщина.
Вождь не обернулся.
— Прошу тебя, — попросила через силу Семпрония, — подари мне эту ночь.
— Я устал, — недовольно отозвался Катилина, — сегодня у меня еще много работы.
— Да, конечно, — почти виновато сказала Семпрония.
В палатку вошел центурион.
— Прибыл гонец с юга из Бриндизия.
— Что там? — почти безразлично спросил Катилина.
— Плохо, — горько ответил центурион. — Наши сторонники в Бриндизии потерпели поражение, погиб Новий Приск.
При этом известии Семпрония едва сдержала крик.
— Как это случилось? — повернулся к центуриону Катилина.
— Он был убит при попытке склонить на нашу сторону легионеров городских когорт Бриндизия. Его убил Волкаций Тулл, его родной дядя.
— А наши сторонники?
— Все арестованы.
Катилина снова отвернулся. Центурион, не дождавшись ответа, неслышно вышел. Не поворачиваясь, вождь заговорщиков произнес одно лишь слово:
— Уходи.
Семпрония кивнула и вышла из палатки. У входа она сразу наткнулась на Вибия. Он стоял у претория[129] Катилины, терпеливо дожидаясь любимой женщины. Она с отвращением отвернулась. Вибий бросился к ней.
— Семпрония…
— Нам не о чем больше говорить, Вибий, — нервно сказала женщина, — все кончено.
— Нет, — побледнел юноша, — только не это. Клянусь Дионисом, я этого не вынесу.
Женщина поспешила к своей палатке. Вибий почти бежал следом. Внезапно Семпрония, словно что-то решив для себя, резко повернулась к Вибию. Тот едва не налетел на нее.
— Обещай мне, — потребовала женщина.
— Все, что угодно, — обрадовался Вибий.
— Обещай мне, что завтра в бою ты будешь тенью Катилины.
— Откуда ты знаешь, что завтра будет бой? — спросил пораженный Вибий.
— Клянись. Только в этом случае ты придешь ко мне в палатку сегодня.
— Клянусь.
— Ты будешь охранять его как брата, как друга, как божество. Клянись богами, клянись Дионисом, столь почитаемым тобою, словно ты на берегу Стикса.
Вибий колебался одно мгновение.
— Клянусь, — сказал он почти честно.
— Идем со мной, — шепнула женщина.
Сердце Вибия радостно забилось. Вместе с тем он чувствовал и горечь подобной сделки. Из-за своей роковой любви к вождю заговорщиков Семпрония готова была отдать свое тело, но душа ее всецело принадлежала Катилине. Вибий шагнул в палатку Семпронии и замер, словно пытаясь остановиться. После недолгой мучительной паузы он покачал головой.
— Не нужно, — с болью произнес он, — не надо, Семпрония. Я буду вместе с Катилиной и, клянусь Дионисом, умру, но не дам ему погибнуть. И пусть мне будет наградой встреча с тобой на том берегу Ахеронта.
Он повернулся и почти бегом бросился в свою палатку, словно боясь передумать. А Семпрония осталась одна, и только великие боги ведают, что творилось в ее душе.
В соседней палатке Манлий негромко говорил Торквату:
— Катилина прав. Или мы завтра умрем, или победим. Другого выхода у нас нет.
…не соглашайся с ним
и не слушай его;
и да не пощадит его глаз твой,
не жалей его и не прикрывай его.
Государственному мужу, политическому деятелю чрезвычайно опасна подчеркнутая любовь к нему простого народа. Ибо если любят и боготворят искренне, то и требуют от него зачастую дел божественных. В случае если признанный кумир не справляется с этим, его развенчание бывает ужасным, а зачастую и трагическим.
Но еще более губительна для него зависть недругов и других кумиров, ибо площадки на политическом олимпе всегда чрезвычайно малы для амбиций больших политиков.
Выражение всенародной любви к Цезарю серьезно встревожило многих сенаторов, понимавших, что после претуры Цезарь выдвинет свою кандидатуру в консулы. Больше всех негодовал другой городской претор, Марк Кальпурний Бибул.
