— Спасибо, Лукулл, — искренне ответил Цицерон, — но, видимо, боги отвернулись от меня. Мне действительно лучше уехать. Вчера я перенес на Капитолий статую богини Минервы, сделав табличку: «Минерве, охранительнице Рима». Может быть, действительно богиня мудрости спасет наш город от безумства. Не знаю.
Он с трудом сдерживал слезы.
— Я уезжаю сегодня ночью, — объявил он друзьям.
— Тебя хотят испачкать в крови катилинариев, чтобы запятнать и нас, — мрачно произнес Агенобарб.
— Они не успокоятся, — негромко сказал Лукулл, — и постараются затем достать тебя, чтобы осудить. Не попадай к ним в руки, Цицерон.
Ночью этого дня, выехав из города в сопровождении нескольких провожатых, Цицерон покинул город. Собравшаяся на следующий день толпа у его дома и у стен сената вновь скандировала «из-гна-ни-е», не зная, что он уже бежал.
Но слух об этом уже разнесся по городу, вселяя страх в одних и надежду в других.
Собрав в цирке Фламиния народное собрание, Клодий в присутствии обоих консулов принял закон против Цицерона о «лишении воды и огня», повелевавший не давать ему приюта в радиусе 500 миль[172] от Италии.
Триумвиры были довольны, но Клодию этого показалось мало. В сопровождении нескольких тысяч своих сторонников он ворвался в дом Цицерона, разграбив и разгромив все внутри. Почти все ценности были украдены, рабы избиты, рабыни изнасилованы, а сам дом сожжен и разрушен до основания.
Вошедшие в раж и рассвирепевшие люмпены пошли на Капитолий, дабы снести статую богини Минервы. Они испытывали радость от этого деяния, словно подобное надругательство над памятником делало их более значимыми и придавало какой-то непонятный смысл их действиям. Во все времена будут крушиться монументы и скульптуры, и виноватый камень будет отвечать за грехи людей. Но боль и страдания, причиненные камню, непонятным образом переходят на судьбы людские, ибо, сокрушая каменные изваяния, человек восстает против естества своего, ломая что-то и в своей душе. А невиновные камни вопиют о человеческих грехах, словно своей смертью они искупают все мерзости людей, воплощенные в них. И люмпены, не доставшие титанов, ломают их копии, находя в этом удивительную радость и величие, словно это в какой-то мере роднит их друг с другом.
На месте дома Цицерона Клодий торжественно пообещал построить храм Свободы. Люмпены торжествовали, ведь, снеся дом Цицерона, они мстили за свою неудавшуюся жизнь, за свои унижения и обиды, прегрешения и преступления. Никогда человек, имеющий бога в душе, не замахивается на божеский дар, ибо бессмертные творения в камне есть дар, посланный человеку свыше. Но люмпены, не имевшие в душах своих божественного огня, радостно свершают подобное святотатство, словно эта радость в будущем хоть как-то оправдает их существование на земле, переполненной мерзостями дел человеческих, их горем и страданием.
Вечером в доме Цезаря собрались триумвиры. Разгром и поджог дома Цицерона потрясли всех троих. Они впервые начали понимать, какую страшную силу им удалось разбудить. И каждый спрашивал себя с затаенным страхом, сможет ли он в будущем обуздать это животное или вырвавшийся на свободу хищник съест всех троих.
Триумвиры долго молчали. Их заговор удался. Они были победителями и властелинами Рима.
— Мы победили, — хрипло сказал Красс, вспомнив глаза своего сына Публия.
— Мы победили, — согласился Помпей, содрогаясь от рассказов о зверствах Клодия и его людей.
— Мы победили, — прошептал Цезарь, понимавший, как трудно ему придется в будущем с неистовыми люмпенами.
Они сидели молча, три великих гражданина Рима, предавшие и продавшие его идеалы во имя своих личных эгоистических интересов. Три простых человека, сильные и слабые одновременно, столь непохожие внешне и столь внутренне одинаковые. Они молчали, стараясь не глядеть в глаза собеседникам. Цезаря ждала его армия, Помпея — молодая жена и почет в сенате, Красса — его деньги и откупщики. Все было кончено, все законы утверждены, все постановления приняты. Они были победителями, но каждый из них глубоко в душе еще надеялся стать единоличным правителем Рима, диктатором, который возвысится над двумя остальными.
Три римлянина сидели в доме Цезаря.
А за стенами раскинулся «Вечный город» — такой страшный, непонятный, великий и жалкий одновременно, вызывающий страх и внушающий ужас всему миру. И они были правителями этого города.
Год 696-й со дня основания Рима был их годом. Им казалось, что вершина, к которой они так долго шли, наконец, достигнута, и один лишь небольшой переход отделял их от подлинного триумфа, величия и славы. Они не умели видеть будущее и не хотели заглядывать в эту бездну. Но мы, их потомки, знаем, что величие государственного деятеля есть ничто перед величием души человеческой.
Все трое римлян умрут страшной смертью, преданные и обманутые. Но в последнее мгновение своей жизни каждый из них проявит величие, достойное римлянина, и деяния этих людей останутся нам на века. Заговор всегда остается фактом противоправным, и раз обнаживший меч должен всегда опасаться другого меча.
