Всю ночь честолюбивая Теренция провела в обществе девственных весталок, занятых таинствами праздника Доброй богини. По устоявшейся традиции, празднества проводились в доме консулов или преторов их женами или матерями. Мужчинам, проживающим в доме, в такие дни вход был воспрещен даже в собственное жилище. В этот год праздник проводился в доме Цицерона, именно поэтому столь неприятное совпадение заставило консула находиться в эти тревожные дни в доме своих друзей.
Увидев жену, Цицерон обрадовался и одновременно испугался, встревоженный ее внезапным появлением. Он уважал и ценил ее независимый ум и точность суждений, хотя иногда жаловался друзьям на ее несносный характер: властная Теренция слишком часто вмешивалась в политические интриги мужа.
— Что случилось? — тревожно спросил Цицерон, едва жена переступила порог его жилища. — Ты разве не на празднике?
— Боги, великие боги послали нам знамение, — запыхавшись, сообщила Теренция. — Весталки послали меня к тебе сообщить важную весть — боги благоволят тебе.
— Что произошло? — радостно спросил консул.
— Когда алтарь уже затухал, внезапно из сожженной коры и пепла поднялось большое пламя, и мы все закричали в один голос. Домициана сказала, что это знак богини моему мужу, означающий благоволение и поддержку во всех его начинаниях. Старшая весталка просила передать тебе, чтобы ты делал все, что считаешь нужным для блага государства и народа римского.
— Подожди, — сразу понял, в чем дело, обрадованный Цицерон, — я позову друзей. Повтори при них это сообщение о добром знаке богини.
Несмотря на то, что Теренция охотно исполнила просьбу мужа, Цицерон так и не заснул в эту ночь, тщательно обдумывая создавшееся положение. Он был молчалив и задумчив даже в храме, вплоть до самого открытия заседания.
Как только началось заседание сената, Цицерон первым взял слово. Он вышел на середину зала и, расхаживая мимо сидевших в зале сенаторов, негромко начал говорить, постепенно усиливая свой голос.
— Вы знаете, зачем мы собрались, — начал консул, — нам предстоит решить, что делать с заговорщиками. Сегодня утром, как мне сообщил сейчас Сульпиций, захвачен еще один — Цепарий. Мы должны, наконец, перейти от слов к делу. Заговорщики изобличены многочисленными доказательствами, их заговор раскрыт. Настало время решать их судьбу. Единственно возможная мера — смертная казнь с конфискацией имущества. Я предлагаю вам высказаться, и пусть мнение сенаторов будет решением римского народа, — громко закончил Цицерон свою чересчур краткую речь и вернулся на место.
Сенаторы молчали, глядя друг на друга. Осудить римлян на смертную казнь было противозаконной мерой, и это все понимали. Ваттий Иссаварик, тяжело вздохнув, произнес:
— Децим Юний Силам, согласно нашим обычаям, первым должен говорить ты — избранный консулом на будущий год.
Сердитый и недовольный Силан мрачно оглядел собравшихся и громко сказал:
— Все доказательства безумных планов Лентула и его людей у нас имеются. Этих людей нельзя долго держать под арестом у преторов. Нужно отвести их в тюрьму и применить высшую меру наказания.
В полной тишине Силан сел. Никто не осмелился возражать ему, все молчали.
— Луций Лициний Мурена, говори ты, — четко выговаривая каждое слово, сказал Ваттий.
Новоявленный избранник римского народа побагровел и, встав, произнес всего одну фразу:
— Смертная казнь — единственно возможное наказание для этих людей.
В этот момент Красс тихо сказал Цезарю:
— Он мог бы выступить и подлиннее.
— Мурена не оратор, ничего страшного, — отозвался Цезарь.
— Ну да, в отличие от Цицерона. Ты слышал, что сделал вчера наш консул? Выступая перед народом, он сравнивал себя с Ромулом. Второй отец-основатель нашего города, — иронично хмыкнул Красс.
Цезарь осторожно, стараясь не нарушать укладки редеющей прически, почесал мизинцем голову.
— Про Суллу еще можно было сказать, что его вскормила волчица, а про Цицерона… — он пожал плечами. — Боюсь, скоро нам придется ставить памятник волчице с тремя детьми — Ромулом, Ремом и маленьким Цицероном.
Красс неслышно захохотал, стараясь не привлекать внимания окружающих.
Следом за Муреной выступал Агенобарб. Он тоже высказался за высшую меру. Его предложение поддержали Торкват, Марцелл, Сципион. Очередь дошла до Цезаря, избранного городским претором на следующий год. Цицерон с интересом посмотрел на него, словно впервые увидел сегодня Юлия, и сжал губы, стараясь не выдавать своего волнения.
Цезарь поднялся, чувствуя на себе взгляды окружающих, и не спеша пошел к ростральной трибуне. Остановился, огляделся, заметив, как внимательно смотрят на него несколько сот пар глаз, и начал свою речь.[121]
