Мне казалось, что ни ему, ни Леди Бине, ни её мохнатому товарищу не было нужды знать о таких вещах. Иногда какой-нибудь прохожий мог внезапно облапить меня, прижать к себе и поцеловать. Такие вольности здесь делались почти с той же непринуждённостью, с какой можно было бы поглядеть на закат, взъерошить мех любимого слина, или потрепать по холке кайилу. В конце концов, я была товаром, имуществом, девкой в ошейнике, вещью, которую можно было купить и продать, домашним животным, возможно, красивым и желанным, но животным с отмеченным клеймом бедром, самкой, рабыней, простой кейджерой. Как-то раз бездельник, подпиравший стену, махнул мне, шедшей мимо него на рынок, рукой, давая понять, что я должна подойти к нему. Поскольку это был свободный человек, у меня, конечно, не было никакого иного выбора, кроме как повиноваться. Он поставил меня перед собой и потребовал, чтобы я сжала руки за спиной. Само собой, я сделала, как он велел. С рабыней, отправленной на улицу без сопровождения, много чего может быть сделано. Что она может противопоставить свободному человеку, как она может не подчиниться ему? Затем парень взял меня рукой за подбородок, приподнял немного и скомандовал: «Губы рабыни». Он был очень близко ко мне. Мне ничего не оставалось, кроме как подчиниться и, закрыв глаза, ждать. А он взял мою голову, и прижал меня губами к стене. «Целуй это, шлюха, в течение трёх енов, — приказал он, — а потом можешь вернуться к своим делам». Так я и простояла все три ена, прижавшись губами к стене и держа руки за спиной и отсчитывая про себя ины, опасаясь, что он мог стоять сзади и контролировать меня. Некоторые прохожие посмеивались надо мной. Несомненно, я была не первой рабыней, которую они видели в подобной ситуации. Наконец, досчитав до конца, я, со слезами на глазах, сжав кулаки так, что побелели костяшки пальцев, оторвалась от стены, ещё лучше осознавая своё рабство. Я была в смятении. Да, жестоко он обошёлся со мной, но, неужели он не нашёл меня желанной? Неужели я была настолько ничтожной, как рабыня, настолько непривлекательной? Разве мои губы по его команде не сложились в губы рабыни, готовые для его внимания? Разве этого я ждала, закрыв глаза, что меня проигнорируют или отвергнут, что мои сложенные для поцелуя губы прижмут к каменной стене, у которой мне придётся стоять как дурочке, на потеху проходившим мимо незнакомцам, некоторые из которых будут смеяться надо мной? Какой беспомощной, слабой и никчёмной чувствовала я себя все эти три ена! Мною пренебрегли, меня проигнорировали, меня презирали, причём презирали не так как презирают любую рабыню за то, что она — рабыня, но презирали даже в том, что касается основного предназначения рабыни! Разве ошейник на женщину надевают только для того, чтобы она его носила? Разве его наличие бессмысленно? Это что, всё, для чего он нужен? Надеть и оставить на её шее, чтобы она не могла его снять? Так неужели и на меня ошейник надели для того, чтобы отвергнуть и забыть? Может он был сигналом о моей неинтересности? Чего мне могло недоставать? Я оказалась настолько никчёмной рабыней? Неужели, я не была привлекательной, и даже красивой, хотя бы немного? Моему отношению к собственной ценности, как женщины и как рабыни, был нанесён сокрушительный удар. Чего мне недоставало? Молодые люди, те, которых я знала на своей прежней планете, на многое бы пошли ради моего поцелуя. Они были готовы даже заплатить за это, интересуй меня такие вещи! Но если я действительно была неинтересна для мужчин, тогда зачем было меня и моих сестёр по сообществу, которые все однозначно были красавицами, привозить на эту планету, раздевать, обучать, держать в клетках, показывать и продавать на невольничьих рынках? Мне вспомнилась пага-рабыня, которую я видела неподалёку от таверны. Она занималась тем, что завлекала мужчин в заведение своего владельца. Меня потрясла её глубокая, полная потребностей и жизненной энергии чувственность. Я чувствовала потребность убедиться в своей привлекательности, возможно, потому что я была рабыней женщины, а не мужчины. В чём ценность рабыни, если она, в своём ошейнике, не представляет интереса для рабовладельцев? Я на какое-то время задержалась на той улице, выжидая подходящего случая, и наконец, остановила свой выбор на красивом молодом Тарнстере. Такой, я была уверена, должен интересоваться губами рабыни. Отчаянно надеясь, что он не ударит меня и не прогонит, я поспешила заступить ему дорогу, встать перед ним на колени и, вцепившись в его левую ногу, прижать голову его ноге, как это делала виденная мною паговая девушка. А затем я подняла голову и, встретив его глаза, повторила слова той кейджеры: «Господин не откажется поцеловать рабыню?». «Конечно, не откажется», — ответил он и, подняв меня, потратил несколько инов на то, чтобы попробовать мои губы. «Господин доволен?» — поинтересовалась я, затаив дыхание. «Более чем, — улыбнулся тарнстер, — Ты из какой таверной?». «Увы, Господин, — радостно воскликнула я, спеша поскорее уйти, — У меня есть только таверна моей красоты». Признаюсь честно, что я была обрадована, но, одновременно с этим, я была обеспокоена, поскольку его прикосновение растревожило меня. Конечно, меня не мучили рабские огни, но я была рабыней и хорошо знала о том, что мой ошейник не простое украшение, и у него имеется множество глубинных значений. Моим самым незабываемым опытом в этом отношении, конечно, была встреча с кузнецом неподалёку от Шести Мостов. После того, как он спас меня от девушек из дома Дафнии, у него появилась возможность пообщаться со мной так, как ему нравилось, благо мои руки были заняты удерживанием белья, водружённого на мою голову, и не могли ему как-то помешать. Когда он перешёл от своих вопросов к делу, мне только и оставалось, что стискивать пальцами большую, мягкую кипу сверкающих простыней и полотенец, чтобы они не рассыпалась по мостовой и не испачкались. Ему удалось возбудить меня и, боюсь, он хорошо показал мне, к своему удовлетворению, как очевидно и планировал, мою рабскую сущность.
