Однажды утром, шла Седьмая Рука Перехода, думаю второй её день, незадолго до начала девятого ана, я приблизилась к большим дверям. Дни стояли солнечные. Иногда, когда Тор-ту-Гор висел почти над головой, заливая склоны Волтая своим ярким светом, горы вокруг казались почти белыми. Насколько я поняла, это была какая-то аномалия, связанная с некоторыми особенностями отражённого света. В такие моменты тени долин и расщелин могли походить на чёрные шрамы.
Теперь я носила не поднос, а ярмо, с концов которого свисали бурдюк с водой и пара бёдер тарска. Это была тяжёлая ноша. Мои плечи болели. Трапеза кюров часто напоминала мне поедание плотоядными животными своей добычи.
Иногда, во время исполнения этой обязанности, мне случалось видеть Гренделя, возвращавшегося снаружи. Я знал, что ему была предоставлена свобода покидать Пещеру и возвращаться в неё в любое время, когда бы ему это не понадобилось. Признаться, мне был не понятен смысл этих экскурсий, но я рискнула предположить, что их можно было бы объяснить простой возможностью избежать скуки Пещеры, интересом к движению или свежему воздуху и, возможно также, желанием поохотиться. Грендель был склонен наслаждаться открытыми пространствами и солнцем, в отличие от большинства кюров, казалось, чувствовавшим себя более непринуждённо в закрытых местах и полумраке.
Моё ярмо, с его бременем еды и питья, тяжёлое, по крайней мере, для меня, оттягивало плечи. Я каждый раз, идя к входу в Пещеру, отчаянно надеялась, что не повстречаю там Гренделя, возвращающегося снаружи.
Один из часовых, заметив меня в коридоре, нетерпеливо махнул мне рукой, давая понять, чтобы я поторопилась. Ему не составило бы труда воспользоваться своим переводчиком, но он даже не подумал сделать это. Я попыталась прибавить шаг, но всё же не настолько, чтобы появился риск споткнуться и упасть. Я нисколько не сомневалась в том, что моё падение вызовет недовольство у этих зверей. То, что могло бы быть простой пощёчиной в случае человека, могло бы закончиться для меня сломанной шеей, если бы я рассердила кюра. Ярмо нещадно резало мои плечи.
Когда я сталкивалась с Гренделем, у входа в Пещеру или в коридорах и залах, я опускала голову и старалась поскорее покинуть опасное место, сделав вид, что не заметила его. Я не горела желанием, встречаться с ним глазами. Если этого избежать не удавалось, и наши взгляды всё же пересекались, я немедленно принимала первое положение почтения, и оставалась в такой позе, пока он не проходил мимо, либо меня не окликали. Я не знаю, обращал ли он на меня внимание или нет, но во мне, всякий раз, когда я его видела, клокотала беспомощная и бесполезная злость. А какие ещё чувства должно было вызвать двуличие, вероломство, жестокость и амбиции, ради которых он предал своих друзей, принципы, честь, союзников, собратьев из далекого мира. Что ещё я должна была испытывать к Гренделю, использовавшему свой ум, чтобы выторговать для себя более выгодные условия среди заговорщиков, принять сторону своих бывших врагов, изгнанных с далёкого мира его союзниками, обеспечить и поддержать войну, которая могла бы, если не полностью уничтожить людей Гора, то сильно сократить их численность, а позже, возможно, и людей другого мира. Также, его претензии на верность, если не на привязанность к Леди Бине оказались обманом. Оно заботила его не больше чем любого другого кюра, для которого люди были в лучшем случае немногим больше чем временно полезные паразиты.
Часовой снова нетерпеливо маханул мне рукой, понукая поторопиться.
А мне не хотелось споткнуться и упасть. Я и так двигалась с максимальной скоростью, на которую была способна с раскачивающимися на ярме грузами, грозившими в любой момент вывести меня из равновесия.
Наконец я добралась до дверей и поста охраны, и, сняв ярмо с плеч, сбросила его вместе с подвешенным к нему мясом и бурдюком на заменявшую здесь стол полку справа от двери.
Я немного отступила внутрь пещеры, решив там подождать, пока освободится ярмо с крюками.
Этим утром что-то отличалось у больших дверей. На посту как обычно стояли двое часовых, но внутри, немного не доходя и по обе стороны от дверей, дежурили ещё два кюра, вооруженных большим, четырёхзарядными арбалетами, которые мне уже случалось видеть у охранника тюремного блока. Такое оружие мужчина, если и поднял бы, то с большим трудом, не говоря уже о том, чтобы взвести его и метко стрелять.
Не думаю, что тех двух зверей можно было бы легко заметить снаружи. Мне было не понятно их присутствие.
