Октябрь 41-го. Подмосковье. Самый страшный месяц для Москвы и всей страны. В бой бросают только что сформированную отдельную роту, которая должна сыграть роль заградотряда. Судьба свела их в один окоп – полковника, решением Военного трибунала пониженного в должности до старшего лейтенанта, и нескольких ополченцев, среди которых профессор Московского университета, студент, колхозник, только что освободившийся из тюрьмы бывший кулак, мастер гармонных дел из-под Тулы, охотник из Якутии… В книгу включены новые произведения известного российского писателя.
Посвящается ополченцам,
в 41-м спасшим Москву и Россию
Что ж вы, детушки, стоите, – закричал Иван Кузьмич. – Умирать так умирать: дело служивое!
Возле небольшой деревушки фронтом на юго-запад окапывалась рота московских ополченцев. Неровный пунктир ячеек тянулся от крайних дворов по берегу речушки, заросшей ольхами и ракитником, через пойменный луг, полого поднимавшийся к полю, и по самому полю, где ровными рядами, куда ровнее окопов, стояли в «бабочках» снопы необмолоченного овса.
– Эх! Славные наши колхознички! В гриву-душу их!.. – матерился ротный, оглядываясь то в поле, золотившееся на солнце сияющими снопами, то на своё воинство. Беспокоило его больше, однако, не то, что местные жители не успели обмолотить и, как положено, отправить в закрома родины выращенный урожай, а то, как медленно и неумело окапывались его подчинённые. – Орда! В гриву-душу их!.. Бульварный сброд…
Ротный и сам несколько раз брался за лопату, срезал угол окопа для своего НП, делал ступеньку, чтобы легче было при необходимости выскочить вперёд. Вперёд… Хватило бы духу удержаться. В гриву-душу… Но ступеньку он всё же вырезал.
Глядя на ротного, то же начали делать связисты и первый взвод лейтенанта Багирбекова.
Первый взвод окапывался в центре обороны третьей роты.
Шаркая остро отточенной малой пехотной лопатой по сырой податливой земле, Мотовилов вдруг поймал себя на мысли, что думает совершенно о другом, не о том, о чём сейчас надо думать. Перед глазами стояло лицо председательши, сияющий матовой белизной кожи овал с тёмным ртом и глубоко посаженными глазами. Он даже вспомнил её последние слова, пытаясь восстановить в памяти и то, что она ему сказала, сами слова, и интонацию, с которой они были сказаны, и жесты, и наклон головы.
«Красивая женщина, – снова подумал он о ней. – Хоть и председатель колхоза, лицо, можно сказать, официальное и наполовину казённое, а всё же – красивая».
Окапывались ополченцы действительно вяло. Может, потому, что порядком вымотались во время ночного марша и предыдущих нескольких суток, которые для третьей роты тоже прошли без сна и покоя. Шли пешим ходом от самой станции, волокли на себе не только оружие и боеприпасы, но и всё ротное хозяйство. И штатное, и то, что он, Мотовилов, по своей хозяйской привычке, прихватил сверх штата. Хоть и тяжело было на марше тащить всё нажитое, а не бросишь. В пути не останавливались. Мотовилов гнал свою одинокую роту к месту сосредоточения с тем азартом, с которым разве что у смерти отнимают мгновения, минуты и часы обречённые ей. А вдруг, да удастся обмануть старуху?
Когда взводы рассыпались вдоль поля и речки, перехватив большак, самые шустрые тут же сбегали в деревню, принесли большие лопаты, найденные, видать, в огородах, быстро отрыли свои ячейки и теперь сидели, покуривали и смотрели на кромку леса и извилистый хвост дороги, уходящей на запад. Там, за лесом, куда уводила та единственная дорога, время от времени погромыхивало, глухой грохот то нарастал, то слабел, будто катаясь по земле огромными катками.
«Интересно, сколько лет ей? Лет тридцать, не больше. Примерно Тасиных лет…»
– Брыкин! В гриву-душу! Что ты копаешь, Брыкин? Ты что, комбайн сюда хочешь загнать? – закричал он вдруг, чтобы сбросить с себя морок посторонних мыслей, которые теперь только мешали, отвлекали от главного.
Перед ним из довольно глубокого окопа встал пожилой боец, поправил пилотку, сбившуюся на затылок и, приложив ковшиком к потному седому виску крупную мужицкую ладонь, словно для того природой и созданную, чтобы каждодневно выполнять любую физическую работу, спокойным голосом ответил:
– Ячейку, товарищ старший лейтенант. – Боец неуверенно отнял от виска слегка подрагивающую ладонь, утёр ею вспотевший лоб и тем же тоном произнёс: – Индивидуальную ячейку для стрельбы стоя.
– Да у тебя, Брыкин, не ячейка, а корыто! Выгребная яма для ротной уборной! Первая же мина, первая граната закатится именно в твой окоп, Брыкин! И воду ты к себе соберёшь со всего поля! Индивидуальная ячейка…
Боец, которого распекал ротный, огляделся по сторонам, критически оценивая своё укрытие, но, должно быть, так и не поняв, почему его окоп не нравится командиру, устало махнул рукой:
– Сейчас исправлю. – И исчез за бруствером, втянув за бурую бровку свежего отвала своё сухощавое сутулое тело.
Конечно, все устали. И что из этого? Дать им отдых? Чтобы выспались, а немец придёт и возьмёт их тёпленькими? И роту, и этот рубеж. Нет, пусть копают. В окопах и отдохнут, и согреются, и покурят. Пускай привыкают к окопной жизни. «Солдата не перед боем жалеть надо, а в бою», – вспомнил он поговорку своего первого командира эскадрона.
