Вечером мама объявила, что мы будем делать равиоли. Это не так сложно, как кажется. Нужно очень тонко раскатать тесто, но мы завели для данной цели машинку с валиками и используем формочку для печенья, чтобы кусочки получались одинаковыми. В качестве начинки мама выбрала сыр рикотту.
– Приди я домой пораньше, смогла бы ее тоже приготовить, – сказала она, когда мы приступили к делу, смерив баночку магазинной рикотты недоверчивым взглядом.
Еще до того, как нас бросил папа, она считала, что человек греховно ленив, если знает, как сделать что-нибудь собственноручно, но покупает все в супермаркете.
– Переживем, – возразила я.
Вскоре тесто было замешано, и, послав в машинку первый комок, я повернула рычажок, чтобы начали вращаться валики. Мама принимала раскатанный конец теста, толщиной с монету и с вкраплениями размолотого черного перца.
Мы работали в тишине. После того, как старик забрал у меня Минди, мы впервые готовили вместе. Я скучала по ее незаметному присутствию в углу и тому, как она наблюдала за нами, пристально, но, как и обещала, молча.
Мама начала со своего обычного вступления:
– Как школа?
– Лучше, – произнесла я.
Она подняла глаза от миски с рикоттой, которую крошила вилкой.
– Лучше?
– Друзья прекратили ходить вокруг меня на цыпочках.
– Отлично. А что насчет остальных? В смысле ребят, с которыми ты не дружишь.
– Джейми держит их в узде.
Мама рассмеялась.
– Как Джейми?
Я не сразу поняла, что у меня нет достойного ответа.
– Мы, в основном, разговариваем обо мне. В последнее время из меня довольно паршивая подруга.
Мама потянулась вверх и стерла кухонным полотенцем муку с моего подбородка.
– Уверена, Джейми не считает тебя плохой подругой. Вероятно, она хочет подставить тебе плечо и делает это так, как умеет.
– Угу, и ей как раз удается вызывать меня на откровенность, – проворчала я и поклялась, что при следующей встрече с Джейми тоже вникну в ее проблемы.
– А о чем ты с ней сегодня откровенничала?
Я смерила маму сердитым взглядом. Хоть бы попыталась проявить деликатность, что ли.
– Обо всем, что мне взбрело в голову.
В ответ она тоже смерила меня взглядом.
– Например?
Очевидно, мама решила не дать мне сорваться с крючка. Но я вряд ли могла поведать ей, что мы обсуждали моего таинственного парня, чувство вины оставшихся в живых и околосмертный опыт, лишающий человека способности строить планы на будущее. А еще я не могла рассказать ей о том, что мою близкую подругу, привидение Минди, украли.
Однако требовалось продолжать диалог.
– Иногда по утрам, когда я просыпаюсь, нужно много времени, чтобы вспомнить, кто я. Кстати, далеко не сразу все, что случилось в прошлом месяце, загружается в мозг. Но даже здорово ничего не знать. Пусть даже я забываю всего на пять минут.
Она не ответила, возможно потому, что выражение моего лица не соответствовало словам. Я вспоминала о том, как губы Ямы сделали сон вообще возможным.
Мы начали лепить равиоли. Вырезали из раскатанного пресного теста кружочки, плюхали в серединку полную ложку начинки, сворачивали их и защипывали пальцами. Мама проходила по защипанным краям вилкой, делая их гофрированными, чтобы равиоли напоминали уменьшенные кальцоне.[101]
Дело продвигалось медленно, и я в какой-то миг задумалась, а оправдывает ли это блюдо предпринятые нами усилия. На каждую штуку требовалось около тридцати секунд, а тарелка с крошечными равиоли опустошалась моментально. Однако в них таилось некое совершенство, напоминающее о мебели в кукольном домике.
– Кстати, когда ты говорила с отцом? – вдруг спросила меня мама.
Я удивилась. Она никогда не заводила речь о папе, если была возможность избежать этой щекотливой темы.
– Я послала ему эсэмэс с благодарностью за новый телефон, – буркнула я.
– Я имею в виду не эсэмэс, а настоящий разговор.
Странно.
– Значит, в Нью-Йорке.
– Он до сих пор тебе не позвонил? – Ее губы скривились от гнева, который был направлен на него, но я тотчас почувствовала себя виноватой. – Вы, двое, должны больше общаться.
– Почему ты так решила?
– Он – твой отец. Однажды он тебе понадобится.
Я оторвалась от работы и таращилась на маму. А она занималась краями, причем ее руки тряслись, показывая, чего ей стоило само упоминание о папе.
– Боже мой! – неожиданно воскликнула она. – Мы даже не поставили кипятиться воду.
Она отвернулась, чтобы смыть муку с рук, а я наблюдала за тем, как она всыпает в нашу самую большую кастрюлю длинную струйку соли и затем наполняет ее водой из-под крана. Несколько раз щелкнул автоподжиг на плите, и следом, пыхнув, вырвалось пламя.
Мама пристально смотрела на плиту. Я не знала, что у нее на уме.
– Выключишь, когда она закипит? – весело спросила она, обернувшись, и быстро прошла в коридор. – Я отлучусь на минутку!
– Конечно, я не дам воде подгореть, – ответила я, повторяя старую и глупую шутку из своего детства. Мне стало любопытно, а не заплакала ли мама. Но из-за чего?
