Лет через пять мне стукнет всего лишь тридцать четыре. С гиалуронкой и блестящим взглядом я буду ещё совсем девочкой: розовые тени, ямочки, шеллак с сердечками… Сдам нашу квартирку и укачу в Швецию на стажировку – на полгода, или год, или даже два. Буду выезжать на велике с рассветом, мчать через непричёсанный лесок, здороваться с чайками на набережной… Стол пахнет древесиной, в белой вазочке ветки хлопка, монитор запотел от кофейного пара… Уже в четыре вечера буду счищать снег со своего голубого «Кресента», румяная от мороза и довольства, после забаррикадируюсь в полупустой комнате с искусственным камином. На стеклопакет будут налипать мокрые хлопья, огни внизу – гаснуть, я буду глотать горячий глёг и смотреть в ясное чёрное небо и даже разгляжу Полярную звезду. Через пару месяцев я пойму, что улыбка старшего аналитика Юхана как-то особенно мила и двусмысленна, мы соприкоснёмся рукавами, выпьем по капучино, он пригласит меня на Снежный фестиваль, я попробую сюрстрёмминг, меня вытошнит на его атласную сорочку, и это нас сблизит. Неловкий заразительный смех, замачивание рубашки в раковине, нелепые поцелуи. Главное, вовремя приправить отношения абсурдом…
Я налила ещё стопку и чокнулась с отражением. Весело жить на свете! Я вскочила со стула, и с него слетела подушка. Левую ногу пронзили мириады иголочек, и я свалилась на пол. Как интересно: под столешницей такая красивая деревянная решёточка, а в углу паутинка, и в ней, кажется, притаился паучок. Я выползла из-под стола. Паркет был отрезвляюще горизонтален и приятно массировал лопатки. Люстра светила мягко и камерно, стеклянные капельки кружились вокруг своей оси, по потолку плавали тени. Я встала и опустошила рюмку. За окном уже моргали фонарики, мой маленький бог хитро лыбился.
– Алиса, поставь хорошую музыку! – я накрасила губы чёрным и показала зеркалу язык.
– Включаю вашу радиостанцию, – отозвалась моя единственная подружка, и тишину декабрьской ночи разорвал гортанный фальцет Бритни: “I played with your heart and got lost in the game…”
Я напялила джинсовые шорты с бахромой, завязала на животе полы рубашки а ля ковбойка и розовыми резинками собрала волосы в два хвоста.
– Yeah yeah yeah yeah yeah yeah yeah! – я снова чокнулась с этой очаровательной девчонкой по ту сторону зеркала. Она мне лукаво подмигнула и тряхнула хвостами. И почему она не блондинка? Перекрашусь к Швеции… Я поцеловала себя, и на зеркале остался смолистый отпечаток губ.
Я прыгала по комнате, пружинил паркет, звенел хрусталь на этажерке. Откуда-то я вытащила полосатую буратинку и, найдя тебя распластавшимся под подушкой, нацепила её на тебя. Уши упрямо вылезали из шапки. Я взяла ленточку и связала их между собой. Ты взвизгнул – так резко, так отчаянно, что я опрокинула рюмку на кровать. Я чертыхнулась и шлёпнула тебя по огузку. Ты округлил свои болотные глазищи и мелко задрожал. Такой толстый, жалкий, ободранный… Ты меня выбесил, прости! Я щелбанула тебя по лбу и с силой натянула тебе на башку буратинку. Кажется, хрящи в ушах хрустнули…
Oops, I did it again… Мне было весело, смешно! Я была красивая и бойкая… У меня было такое будущее! Комната вращалась, сердце стучало как локомотив… Хотелось праздника, безумия, карнавала. Я вывалила из ящика всё бельё, схватила наугад самую несуразную тряпку – малиновый купальник в фиолетовый цветочек – и спеленала тебя в неё. Потом нарисовала тебе щёчки коралловой помадой, как у Пикачу, а себе усы – чёрной – как у пантеры. Я красила тебе синей тушью несуществующие ресницы (и чуть не выколола глаз), мы танцевали танго, играли в прятки, я подкидывала тебя под люстру… Уснула я в кресле – с икотой, волосами во рту и без трусов.
**
В начале пятого я проснулась – от тахикардии, тошноты и холода. В голове лопались пружинки, потолок вращался, я лежала в луже мочи. Ты, бедный, не смог выбраться из синтетической ловушки и нагадил прямо в купальник. Фу. Жёлтое пятно расползалось по розовой простыне, на подушке чернели полосы от помады… Наверное, очень воняло. Но я опять не чувствовала. Всё было привычно-омерзительно… Малиново-лиловый свёрток неподвижно валялся у кровати.
Паркет был ледяной, как плитка. Неужели отключили отопление? В декабре? Я скинула одеяло – меня обдало тоскливой, холодной зимой. Батарея еле теплилась. Чёрт, новые заботы…
Я раздвинула шторы – за окном была молочно-серая тьма. Я прижалась лбом к стеклу и закрыла глаза. Холодок взбудоражил мозг – мой детский лайфхак, как быстро прийти в себя.
Я сорвала с кровати мокрую простыню, бросила в неё тряпки, раскиданные по полу, и швырнула всё это в стиральную машину. Потом меня вытошнило. Потом я пила воду из чайного носика. А с каким удовольствием я чистила зубы и принимала душ, ты не поверишь, Зая! Я вспенивала персиковое мыло, и мазала лицо алтайской глиной, и втирала в руки лавандовый крем.
Горло не щипало. Глотать было не больно. Я накинула пальто и, тихая, грустная, с полувлажными волосами, выпорхнула из квартиры за кофе.
