Мия почесала щеки. Они были горячими и странно пухлыми. Губы тоже, особенно верхняя. Потом Мия глотнула и все поняла. Слюна не глоталась — в горле появился ком.
— Мама, — просипела Мия.
Саша открыла глаза. Она не слышала, как дочь позвала ее. Сработал внутренний, сердечный слух, натренированный за четыре года, когда малейшее изменение в дыхании ребенка было для нее как ведро кипятка на голову. Ее буквально обваривал страх. Саша сразу кидалась к дочери и отработанным движением впихивала в рот крошечную таблетку или, позже, сама колола гормоны — шприц был всегда заряжен.
Мия смотрела на маму, открывая рот и с сипением втягивая воздух. Она знала, что сейчас будет укол. В садике все дети боялись иголки, которая протыкает кожу, а Мия не боялась. Она знала, что после укола снова можно будет дышать. Потом она лежала у мамы на руках и видела совсем близко лицо соседа с носом, и рука ее дернулась с намерением потрогать кончик. Значит, лекарство действует. Значит, скоро ком в горле растает.
Мия закрыла глаза. Потом ей казалось, что она летит, но не на самолете. Перед глазами кружились цветные пятна и вспышки. Потом сильно запахло лекарствами. Было тихо и холодно. Мия открыла глаза. На нее смотрела большая желтая утка в чепчике. Утка сидела на шкафу, выставив оранжевый клюв.
— Утка, — прошептала Мия.
— Вот видите, все в порядке, — раздался ласковый голос. Пожилая женщина в белом халате стояла рядом с кушеткой. — Сейчас миссис Кряква погладит тебя крылышком, и ты совсем проснешься.
Она сняла утку со шкафа, приблизила ее к Мии, и миссис Кряква коснулась кончиком тряпочного крыла Мииной щеки.
— Где самолет?
— Улетел, — прошептала Саша.
— Без нас?
— Без нас.
— Я больше не буду есть леденцы.
— Да, в них был имбирь, Мия.
— Я не скажу про это папе, и он не стукнет тебя.
Роберт пил кофе в саду на заднем дворе гостиницы. Бо лежал рядом. В небе то и дело мелькали самолеты: то взлет, то посадка. Сколько он уже на пенсии? Десять лет? Нет, пожалуй, одиннадцать. Позади тяжелые дежурства, можно расслабиться и «стариковать», как говорила Бренда. Она по-соседски подтрунивала над Робертом: «Вот и твой черед посыпа`ть песком дорожки». Роберт посмеивался, до песка еще далеко, но раз уж положено уступить рабочее место другому, значит, так тому и быть. Дело жизни он не предал, совесть чиста.
Вики часто спрашивала, не жалеет ли муж, что не стал пилотом? Роберт не жалел. Каждому свое. Он и в диспетчеры не рвался. Делал то, что мог делать безупречно, и не получил ни одного нарекания за всю карьерную историю! Ни одного опоздания, срыва дежурства, небрежности! А кончилось все тем, что Нора однажды бросила: «Ты жалкий! Ты винтик в машине! О тебе никто никогда не вспомнит!»
Она позвонила тогда, чтобы спросить что-то о документах матери. Нора всегда звонила только по делу. Это было в те времена, когда она училась в университете. Роберт еще работал в аэропорту. Он не помнит, как разговор свернул к его работе. Что он сказал такого, из-за чего Нора обозлилась?
— Ну, если тебе кажется, что жалкий… — Роберт сделал паузу. — Не знаю, что и сказать.
— В том-то все и дело! — рявкнула Нора. — Ты ничего не добился в жизни! Мог бы стать пилотом и не стал.
— Не будь маленькой.
— Не указывай мне, какой быть!
— Я не знаю, как с тобой говорить. — Роберт сник.
— Ты загубил маме жизнь! Она просидела в аэропорту всю молодость, вместо театров и музеев, вместо столицы! У нее под носом молодые красивые женщины в белых шляпах летали во все концы света, а она сидела в этой дыре, потому что у тебя не должно быть нареканий, ты работал!
— Прекрати! — Роберт мог повесить трубку, но Нора звонила так редко.
— Я училась в самой пропащей школе, потому что ты не отпустил нас в город!
— Вики сама не поехала. Мы были семьей.
— Слава богу, у меня сейчас другая семья! И я добилась всего не благодаря, а вопреки!
Сколько же было в этих словах горечи и досады! Как же легко они произносились! Без промедления, без жалости. А ведь Нора не злая, уж он-то знает.
Роберт мог бы повторить их разговор слово в слово. Он отхлебнул кофе.
— А знаешь, что самое обидное? — спросил он, легонько коснувшись собачьего бока носком ботинка.
Бо вскинул на него фиолетовые глаза.
— Самое обидное, что она поставила мне в пример того урода, который неправильно смешал топливо, оно замерзло, и погибли сто человек. Она сказала, что про этого человека писали все центральные газеты. А обо мне никто не знает, и в аэропорту забыли мое имя, как только я состарился и ушел. Я исчез, растворился, меня нет. Я стригу кусты и варю тебе вермишелевый суп.
— Роберт! — Девушка-администратор выглянула из стеклянной двери. — Не оставляйте собаку без присмотра, пожалуйста. Сегодня ваш пес чуть не искусал ребенка. Причем ребенок с синдромом Дауна, — добавила она с такой интонацией, как будто гордится своими познаниями в синдромах.
Бо икнул от возмущения. Он никого не собирался кусать! Вот врунья!
Девушка-администратор дежурно улыбнулась Роберту, и между передними зубами мелькнул застрявший листик салата.