Санитар запачканным в земле бинтом старается рыпающемуся бойцу голову обмотать, а тот рвется из рук, пытается обожженное лицо лохмотьями, которые вместо пальцев остались, ощупать.
– Помги летнат! – рот у санитара распахнут, а звук, словно через подушку – такой рев вокруг. Перепрыгнул через сидящих, добежал до ниши со взрывпакетами. Тут же кинул отсюда пару. Навстречу – старший над имитаторами, седой мужик со свинцовым взглядом. Жестом указал, чтоб работал, побежал обратно к орудию. Уже не очень удивившись, перепрыгивал через завалы из земли, и вроде окоп стал мельче, во многих местах от бруствера не осталось ничего, только на голову земля сыплется сверху, словно там сумасшедшие землекопы работают, живьем закопать старлея хотят.
Добежал до своей пушки. Выглянул. Ствол вырвало из люльки окончательно. И от щита огрызки остались. Колеса врозь. Хана орудию. Жестом показал оставшимся трем бойцам – все, дескать, нечего тут делать, к первой пушке побежал, а ноги уже не идут, подгибаются. По башке что-то течет, потрогал пальцами – кровища.
Первая пушка бахнула и тенью мелькнула в небе, кувыркнувшись, словно не из стали сделана, а бумажная.
И тут, словно по взмаху волшебной палочки, – стихло. Тошнило, и голова кружилась.
Окоп перестал шататься, словно шлюпка в волнах.
В относительной тишине звучно грохнули четыре взрывпакета.
С трудом проморгавшись и кашляя, словно старый курильщик, осторожно высунулся над дымящимся изорванным бруствером. Не видно ничего, дымище и пыль стеной. Потянул бинокль, удивившись, как быстро на металл сел слой пыли. Пригляделся.
Там, впереди, в двух километрах горели десятки бензиновых костров, черный жирный дым расползался неряшливым облаком по земле.
Сполз обессиленно на дно окопа.
Получилось! – слабо мелькнуло где-то на задворках ушибленной многократно за эти минуты головы.
С усилием поднялся на дрожащие ноги. Сплюнул красным. Пошел смотреть, кто живой. Собирал бойцов по нишам и окопу, увозюканных в земле, чумазых – пыль на потные лица села, словно темно-серые маски приклеены. Одни глаза и зубы. Обе пушки в хлам, взрывпакетов пяток остался. Команда имитаторов ополовинилась, как и взвод пушкарей. Страшно подумать, если б тут стояли пушки, а не спектакль был. Собрали оставшиеся снаряды. Глянул на часы – стоят, заразы. У наводчика Васи покрепче оказались – все, есть полчаса. Поспешили к грузовикам, что в овражке стояли. Только там вздохнуть без кхеканья можно было. На одном грузовике санитара вместе с ранеными отправили, а потом и сами поехали к своим, кругаля давая вокруг погребальных костров в поле.
Отбили Бондарю оба плеча офицеры, хлопая в восторге, и чуть ребра не поломали, обнимая. Заглотили немцы наживку, как жадная щука блесенку. Развернулись, как было нужно, и за пальбой своей не заметили сразу, что по ним полетело сзади.
ИПТАПовцы спешили как оглашенные, понимая, что сейчас секунды все решают, и дали такую скорострельность, что сами удивились.
На поле осталось 29 танков, в их числе все «Тигры», что были в шедших вдоль шоссе колоннах. По ним били в первую очередь. Спохватились немцы поздно – вероятно, в одной из полыхнувших машин потеряли командира, потому как боя не приняли, и откатились поспешно настолько, что танки из зоны обстрела удрали быстрее, чем грузовики, и артиллеристы успели еще и в хвост колонны насовать от души, накрыв мотопехоту осколочными.
Немецкие самоходчики тоже потеряли 7 машин и удрали вслед за танками. Пехота без брони в драку не стала ввязываться, поспешив убраться из-под артобстрела с максимальной скоростью. Намолотить столько дюжиной пушек, да притом понеся сравнительно малые потери – это было серьезной победой! Насладиться, правда, не получилось – пришлось быстро менять позицию, устраивая засаду дальше.
Немцы, потеряв за 8 минут треть своего броненосного кулака, до вечера больше попыток атаковать не предпринимали – наверное, раны зализывали. Поперли снова только следующим утром.
А Бондарь, к которому прилепилось после этой засады прозвище «Артист», сам не мог понять своих ощущений. Честно говоря, он бы предпочел не бутафорить, а стрелять на поражение, и хоть получил орден весомее, чем стрелявшие, да и ребят из взвода наградами не обделили, но как-то остался в состоянии странной неудовлетворенности. Нет, он прекрасно понимал, что без него и его ребят все кончилось бы куда гаже, но вот что-то царапалось в душе. Может быть, еще и потому, что именно его взвод понес самые тяжелые потери сразу и всерьез.
И еще было очень неприятно от вбитого в память чувства страха, когда его шатало в качающемся от огневого шторма окопе, и он отлично понимал, что драться ему нечем, и даже одного немецкого легкого танка хватит, чтоб похоронить его со взводом в этой полуосыпавшейся траншее.
И совсем глупо, но грызло, что за его взводом – всего один уничтоженный танк.
А у других – куда больше.
