Брань приятеля была слышна издалека – он не был сдержан и излишне воспитан, называл вещи своими именами и не стеснялся в выражениях, отчего богобоязненные швабы, в основном из деревни, только крестились и наматывали себе на ус особо удачные выражения.
– Вонючее сраное говно, заковыристый пердеж, свинячья шелудивая собака, срамная губа жизни, рахит иксоногий, я сыт по горло! – доносилось громоподобно из пещеры пирата, как окрестил свою заваленную всяким добром каптерку старшина роты. Определенно, настроение у ругателя было совсем паршивое, как раз под стать погоде за окном.
– Сервус! Что сдучидось в дашей доте? – светски спросил открывший дверь Попендик.
Распаренный, словно после бани, старшина зло кинул взгляд и самую малость поутих. Он стоял мало не по пояс в груде снятых со стеллажей вещей и свирепо шевелил бровями. Рычать на приятеля не стал, сменил пластинку:
– Вместо того чтобы жить, как положено нормальному германскому мужчине и сношать бабу, восторгаясь, какое у нее роскошное шасси и ход плавный, я живу словно сотня турецких евнухов или триста монахов-францисканцев в отвратительном целомудрии! И у меня от такой жизни уже яйца распухли, как у слона. Мало того: вместо нормальных половых отношений я имею изнасилованный мозг! И кто, кто мне устраивает такую жизнь? – патетически возопил старшина, с трудом выбираясь из стопок с одеждой, наваленных средних размеров курганом.
– Дубибчиг ротного? – подал свою реплику Поппендик.
– Он самый, желтоклювый суходрот, подлиза учебная, ебаквак, пидорастичный дрочун, когда-нибудь я вправлю ему мозги! – выдал пулеметной очередью старшина.
– Что на эдод раз? – участливо вопросил гость, так как знал: если хозяин каптерки выругается до донышка, да еще если ему посочувствовать – стоимость вожделенной бутылки будет меньше на четверть. При скудном окладе младшего командира это было весомо. К тому же любимчика ротного командира, поставленного на должность комвзвода – один, сам оберфельдфебель не любил тоже. В том числе и потому, что в ближайшей сборной маршевой роте он отправится на фронт, а столь необходимый Рейху подлиза опять останется учить запасных. С ним такое уже происходило трижды, и на фронт он не рвался, ограничиваясь патетическими речами и призывами. Поговаривали, что он родственник ротного и именно потому задирает нос.
– Он требует выдачи его взводу всего положенного имущества по довоенному еще списку. Это 48 позиций, причем я уже пару лет не видал многого из этого списка. Но он уперся, как говно при запоре. Сейчас уже разрешено ограничиваться тридцатью шестью позициями, но он пьет мою кровь, и это доставляет ему удовольствие, пиявке ядовитой!
– Пошли его ко всем чертяб, дружище! Ничего он тебе не сделаед! – уверенно заявил Поппендик.
– Это вопрос сложный. За меня никто тут ходатайствовать не будет, мигом замарширую на передовую. Мне кажется, этот вислоухий боров того и добивается, чтобы посадить на мое место своего землячка.
– Не божед эдого быдь! Ты после радедия! – уверенно сказал оберфельдфебель.
Старшина роты тяжело вздохнул и приглушенным шепотом ответил:
– Еще как может! Последние новости «латринного радио» очень паршивые – в Галиции наших потрепали очень сильно, это достоверная информация. А брать запасных теперь сложнее. Между нами, Армия резерва усохла на половину, тотальная мобилизация дает куда худший материал, мы-то видим, кого сейчас берут в армию, и в итоге славное слово «эрзац» чем дальше, тем больше напоминает ту войну.
Поппендик поморщился. Он не любил разговоры о политике и всем таком прочем. Ему была нужна бутылка, которую можно было бы распить в спокойной обстановке и хорошей компании. Увы, эти разговоры входили в обязательное приложение. И да, отчасти старшина был прав. Обычное слово «эрзац», обозначающее замену, чем дальше, тем больше приобретало нехороший иронический оттенок. Игроки футбольной команды, сидящие на скамейке запасных для того, чтобы выйти в следующем тайме – вот что такое настоящий эрзац. Или одна грудастая блондинка вместо другой грудастой блондинки. А подделка из сухих листьев с пропиткой никотином вместо табака и жареные желуди вместо кофе – это не эрзац, это все-таки дерьмо.
– донеслось со строевого плаца.
Что все время удивляло Попендика: когда это было им надо – швабы вполне могли говорить и на хохдойче. Вон, шваб Шиллер написал стихи на нормальном немецком, и его косноязычные земляки сделали из них строевую песню. И орут вполне членораздельно, и любому уху понятно, о чем.
