– Ой, не знаю, не знаю. Как бы бедой нам это богатство не вылилось? – Глядя на повидавшее виды ведро, с тревогой в голосе поведал банщик. – Сердцем чую, добром это не закончится. Но как своей бабе разъяснить? Она от этих патронов да консервов, совсем умом тронулась. Шутка ли, за последние дни столько заработали. На год, а то и на все два безбедной жизни хватит.
– Ответь мне Воха? Как считаешь, покойникам нужны консервы и патроны?
– Ты чего? Тьфу на тебя. – Воха вскочил. – Правду говорят, Тихий у вас мозги сушит. Да кто на такое отважится? Мы чай не в болотах, не в лесу. Порядки у нас другие.
– Растапливай баньку.
– Чего? – Воха захлопал глазами.
– Велели помыть?
– Ага. Велели. – Воха закивал.
– Начинай. Да скажи Миньке, пусть Гуньку кличет, на стол накрывает. Сколько тебе за мою помывку да кормёжку патронов отвалили?
– Ничего не дали. – Воха пожевал губу. – Пообещали – сотню не меньше.
– Подорожала банька. – Я повернулся, хлопнул рукой по чёрным брёвнам сруба. – Долг не позабыл списать? Что же ты Воха честных людей в должники зачисляешь?
– Так я не знал. – Банщик виновато опустил голову и проворчал. – Нет долга. Списал всё подчистую.
– Ступай, готовь баньку. Рассола принеси, башка раскалывается.
Мыться совсем не хочется, вернулось похмелье. В голове гудит, спину ломает, кости выкручивает. Во рту неприятный привкус вчерашнего, нет, сегодняшнего веселья. Прилёг я на лавку у баньки и задремал. Наверное, так бы и проспал до самого вечера. Не дали, пришёл Гунька. Я успел пожалеть, что велел позвать приятеля. Шумный он.
Уговорил меня Гунька попарится. Сказал – это поможет, и оказался прав. Спирающий дух пар, веники и умение Вохи хлестать без устали прогнали похмелье. Ломал меня банщик своими ручищами, охаживал вениками. Думал помру. Не дали, окатили холодной водой и выволокли из баньки, усадили на лавку, напоили рассолом. Полегчало, голова прояснилась. Набравшись наглости и помня щедрость пришлых, попросил Миньку сбегать в лавку Гундосого. Принесла хозяйка чистое бельё мне и приятелю.
Оделись во всё новое, сели к столу, там же у баньки. Минька накрыла стол. Посмотрели мы на закуски и переглянулись. Два пересушенных куска вяленого мяса, пяток клубней белой сомнительного вида, бочонок пасты. Из выпивки, два недолитых кувшина кислой.
– Вот те на? – Вымолвил Гринька, искоса поглядывает на Миньку. – И как это всё понимать?
– А как хочешь так и понимай. – Грубо ответила Минька, упёрла руки в бока встала стеной по ту сторону стола
– Ты чего? – Гунька глядит на Миньку, та на него. – Тебе что было велено? А ты что притащила?
– А что нашла, то и притащила.
– Где нашла, на помойке? – Гунька ткнул пальцем в клубень белой. Ковырнул ногтем кусок почерневшего, не первой свежести мяса. – Тащи жаренное с пылу с жару.
– А кто заплатит? – Хозяйка вытерла руки о свежий фартук и подалась вперёд. – Цены нынче взвинтили, колечки да серьги просят. У меня нет. Сам сходи и обменяй, я приготовлю.
– Не желаю с тобою говорить. Зови Воху. – Строго заявил Гунька и ещё строже добавил. – Клич хозяина.
– А нет его. Ушёл.
– Куда? – Гунька скривил кислую рожицу.
– Куда нужно, туда и ушёл.
– Тащи мясо, колбасу, соления. – Потребовал приятель, толкнул меня в плечо и заверил. – Притащит, никуда не денется.
– Ага, щас. – Минька кивнула, сунула руку под вырез, поправила грудь. – Уже бегу, аж упрела. – Объявила жена банщика и дунула на непослушный локон. Тот поднялся и вернулся на прежнее место, прикрыл глаз. – Своими девками командуй, а у меня сиди тихо. Ешь что даю. Не нравится, так я тебе. – Хозяйка поправила волосы и пригрозила кулаком. Гунька вскочил, ретировался за баньку и оттуда прокричал.
– Знаю я! Всё знаю. Как в кислую, бродилку льёшь. И о твоих похождениях, тоже наслышан. Расскажи мужу про сеновал, поведай как с Гундосым хороводы водишь? И про Кузяку, что с тобою за ягодой ходит, тоже расскажи. А может Карлуху позвать? Он-то тебе соврать не даст.
– Врёт недомерок. – Брякнула Минька и выпучила глаза.
Лицо пошло белыми пятнами, нос покраснел. – Не правда это. – Поникшим голосом оправдывается хозяйка. – Враньё, наговоры.
– Что, съела? – Заметно осмелев, напомнил о себе Гунька. – Поведай, сколько Карлухе за молчание кислой наливала?
– Враньё, наговоры. – Минька расплакалась, прикрыла фартуком лицо. – Врёт Коротун.
– Ёха-а-а! – Раздался возглас победителя, Гунька вернулся к столу. Пригладил рыжие волосы, плюхнулся на лавку и потребовал. – Накрывай стол, гулёна.
– Не дури. Хватит! – Пришлось рявкнуть, остепенить приятеля. Стало мне жалко Миньку. Много чего рассказывают о её похождениях. Разное люди болтают. Не моё это дело, как хочет, так и живёт.
– Ты чего? – Хлебнул Гунька кислой, скривился и отставил в сторону. – Тьфу, гадость. Ты что, отравить нас удумала? Что за дрянь притащила?
– Сейчас. – Вытирая фартуком глаза и нос, всхлипывая отозвалась Минька. – Принесу. Из личных запасов.
– Тащи. Проверим, что у тебя в запасах?! – Прокричал Гунька, заёрзал на лавке. – Вот и женись на такой. Стыда не оберёшься.
