Полковник Дрекалов пробыл в Болгарии два весьма напряженных года. За это время мы провели много мероприятий и учений, в том числе и перехваты в сложных [193] метеорологических условиях. У него мы прошли настоящую школу. Самое большое внимание в нашей совместной работе мы уделяли организационной деятельности. Но не меньше - политической работе с людьми, с партийными и комсомольскими организациями. Когда раньше летчик, находясь в сложных метеорологических условиях, попадал в какую-нибудь трудную ситуацию, то остальные считали, что ему не повезло, а теперь все специально ждали более сложных условий и готовы были летать даже в праздничные дни.
Как- то в ненастный хмурый вечер мы взлетели с аэродрома на учебном двухместном транспортном самолете Як-11. Через несколько секунд после того, как наш самолет оторвался от земли, мы вошли в низкую облачность: нижняя граница облаков проходила в восьмидесяти метрах от земли.
Многих удивило, что мы с Дрекаловым пожелали лично заняться разведкой метеорологической обстановки. Метеорологи допускали, что выше слоистой облачности можно наткнуться на грозу. Облака повсюду были темно-серого цвета и чем-то напоминали гигантские воздушные сталактиты. Обычно такое кажущееся спокойствие являлось западней. Вот почему мы вдвоем и решили сами выяснить обстановку.
Потом признались друг другу, что и ему и мне не хотелось лезть в волчью пасть. Просто мы поступили как люди, на которых лежит самая большая ответственность и которых неудержимо влечет к себе небо.
- Симеон Стефанович, давайте отдохнем немного, - предложил мне Дрекалов, придя ко мне в кабинет за час до вылета. - У меня голова раскалывается от бесконечных речей. Если я и ненавижу что-нибудь, так это совещания!
- Давайте отдохнем. Как раз надо разведать метеообстановку. Совершим небольшую прогулку и вернемся.
Но эту «прогулку» мы оба запомнили на всю жизнь. Облака коварно скрывали от нас грозовой фронт.
- Симеон Стефанович, мы же с вами не укротители зверей, - пошутил сидевший у меня за спиной Дрекалов, - нам трудно будет их припугнуть.
Дрекалов шутил редко и всегда как-то необычно, но на сей раз его шутка показалась мне совсем неуместной. Возможно, ему было скучно. Ведь все напряжение [194] легло на плечи пилота. Дрекалов смотрел то вправо, то влево, то вперед, то назад. Я не видел ничего, кроме вспышек сигнальных лампочек на концах крыльев и еще более ярких - около выхлопных патрубков. Приборная доска была хорошо видна, пока мы находились в темных облаках. От вспышек молний самолет вздрагивал, и после этого нам казалось, что мы еще крепче сливаемся с машиной. В передней части самолета вдруг что-то затрещало, а еще через секунду начал дрожать мотор, да так, что казалось, он вот-вот оторвется.
- Всеволод Васильевич, что-то стряслось с мотором!
Дрекалов вздрогнул: действительно, произошло что-то серьезное. Показания приборов нельзя было разобрать. Машина теряла скорость, а летели мы на высоте всего восьмисот метров. Мы оба схватились за рычаги управления, но скорость все равно продолжала падать. Ведь это же конец! Скорость замерла где-то на цифре «190», и самолет должен был начать неудержимо падать, как пожелтевший осенний лист. Мы больше не разговаривали. Каждый из нас пытался сделать все возможное, чтобы предотвратить катастрофу. Сделав легкий вираж, мы спустились еще ниже и взяли курс на аэродром, но шли не по приборам, а высчитывая курс по длительности виража. Самолет так трясло, что за показаниями приборов никак не удавалось следить.
Мы напоминали гребцов, чья лодка дала течь и все больше наполняется водой. Взгляды гребцов, уже почти утративших всякую надежду, все ищут далекий берег, и людям остается лишь уповать на то, что благодаря поистине нечеловеческим усилиям свершится чудо и море не поглотит их Самолет шел со скоростью 180-190 километров в час, и, если бы она снизилась еще на десять - пятнадцать километров, он неминуемо упал бы на землю и разбился.
А внизу, на аэродроме, все с тревогой ждали нашего возвращения. На командном пункте приняли от нас сообщение о том, что произошла какая-то авария в моторе.
- Делаем все возможное, чтобы выйти из опасного положения. У нас нет времени для разговоров.
На командном пункте воцарилось гнетущее безмолвное напряжение. Руководитель полетов - майор Калудов [195] инстинктивно сжимал в левой руке микрофон и через каждую минуту бросал недокуренную сигарету. Соколов ворвался на командный пункт и закричал:
- Спроси, что делается там, наверху! Это ни на что не похоже!
- Если даже спросим, они все равно не ответят, - пожал плечами дежурный.
- А ты спроси, спроси! Разве можно быть таким бездушным?!
- Эх, какой ты, Соколов! - Руководитель полетов включил радиопередатчик и начал настойчиво вызывать нас: - Вы слышите меня? Что у вас делается?
- Пока все терпимо, дайте нам спокойно работать! - ответили мы.
- Вот те раз! Да какая же может быть у них работа?! - Соколов в отчаянии махнул рукой и ушел.
