Поэтическое воспоминание о первом Московском князе – Данииле Александровиче:«Данило Александровичь Московьскiй, внук Ярославль, правнук Всеволожъ, праправнук Юрья Долгорукаго, препраправнукъ Владимера Маномаха, пращуръ Всеволожъ, прапращуръ Ярославль, препрапращур великого Владимера».Из Патриаршей или Никоновской летописи.
Звенит морозом воздух чистый,
Подошва давит хрусткий снег,
Снегирь, талантливым артистом
На фоне баров и аптек,
Богатством рудного кафтана,
Склевав рябину, бусит пьяно.
Сверкают маковки соборов
В обилье Солнца красоты -
Благочестивы, золоты
В условьях древнего декора,
Где хворь Раздрая исцеля,
Красуясь стенами Кремля,
Живет История родная -
Чудесных знаний кладовая.
Начхав на спесь столичных снобов,
Студентка мчится сквозь мороз.
На фоне дальних небоскрёбов
На щёчках розы. Повелось
Так, что присутствие былого
Сокрыто тем, что в мире ново:
Под мышкой клатч, в руках смартфон,
А под ногами заснежён
Московских улочек секрет.
И вдруг, сей град переодет:
Сменился сумерками день,
Луна над речкой набекрень.
Вместо асфальта змейкой ловко
Петляет старая грунтовка.
Вместо престижных иномарок -
Кобылка тащится. Неярок
Пейзаж, лишь освещают трошки
Избёнок маленьких окошки.
1
У Невского четыре сына.
Василий1 – старший. Только князь
За непокорность и строптивость
Лишил наследства. Осеклась
Юдоль, и волею небес
Он с летописных глав исчез.
Остался Дмитрий2, и морока
Руси – Андрей3. Им разделил
уделы Северо-Востока
отец, а младший – Даниил
Пока лишь дремлет в люльке чутко
Еще немолвящий малютка.
Почил Великий Александр…
Два года справил Даниил.
Судьбы нагаданный меандр
Рисует дым паникадил.
Что впереди? Бои кровавы!
Ну, а пока в тени дубравы,
Под зорким оком тучной няни,
Внимает сказки о Бояне.
2
Князья собрались на советы,
Чтоб разделить родные пяди.
Кто в княжеский кафтан одетый
На стол Владимирский присядет?
Кого накормит Кострома?
Кому меха да терема?
Кому дружины удалы?
Переяславские валы?
Все разделили. Начат пир!..
Но прерван звонкий крик веселья,
Сошел на нет кутёж удельный,
Смолкает глас задорных лир.
Едва хождению нау́чен,
С прозваньем Столпника4 созвучен,
Из тени няниных полатей,
Идет малыш к дядья́м и братьям.
«Да что ж мы, право, Даниил!», -
Воскликнул Ярослав Тверской5, -
«В запале княжеских мерил
Забылись, хищные казной,
Чуть не оставив безземельным
Тебя, расслабившись весельем!».
Мальчишка улыбнулся дяди,
На остальных почти не глядя,
На лавку Ярослава влез,
И как заправский Геркулес,
Злащённый кубок поднимает,
Берёт краюху каравая,
Ломает ровно пополам…
Но сил не дал Бог – по щекам
слезинки ручеёк протёк.
Малыш заплакал. Наутёк
Хотел сбежать, но груз тяжёл,
И княжич грохнулся на по́л.
Загоготали дядьки, братья,
Лишь Ярослав мальца в объятья
С сырого пола поднял споро:
«Ну, княжич, где же нам престола
Тебе достойного найти?
Какие есть к тому пути?».
Здесь шутки прекратились мигом.
Князья задумались всерьёз.
Ведь под ордынским тяжким игом
Не избежать мальчишке слёз.
И, что теперь греха таить,
Князья горды, скупы, умелы -
Все Александровы уделы
Расшила их корысти нить.
С малы́м делиться неохота…
Вдруг, кто-то вспомнил про болота
На западе верстах в двухстах,
Где в покосившихся крестах
Разор набегов терпит с грустью,
Влачит пропащим захолустьем
Судьбины горестный вердикт -
Невзрачен город, невелик -
В косых клетя́х домов и бань
Москвы забытой глухомань!
Не будет княжич без наследства.
Пускай схитрили с малолетством
Дядья́ и братья, Даниил
Вальяжно меж родни бродил:
Пусть на щеках от плача вязь -
Не княжич6 шествует, а князь!
3
Под злобный визг ордынской плети,
В междоусобном лихолетье
Взрослел Данил. От прей устав,
Почил и дядя Ярослав -
Учитель строгий, своенравный,
Плативший дань в Сарай исправно,
Мечтавший снять с Руси ярмо,
Но не добившись ничего.
В Твери взрослел московский князь,
Теперь в удел душа рвалась!
Освободившись, Даниил
Вздохнул вольготно, и главу,
На образа перекрестив,
Поспешно выехал в Москву.
Ох!.. Не стоглавым золоченьем,
И не преградой крепостной,
Не бурной радостью весенней –
Москва встречала тишиной.
В клубах тумана, как спросонок,
На яре ряд косых избёнок,
Сорняк околицу оплёл,
Упавший, сгнивший частокол,
Пустых амбаров развалюхи,
Беззвучный плач седой старухи
На тризне в кривобокой церкви.
И лица будто бы померкли.
Дружина спрыгнула с коней,
И к двери плохоньких палат
Стремится. Пусть и небогат
Приём, но юность веселей
На жизнь тяжёлую глядит.
Раскинув строй ушат, корыт,
