Закурив сигарету, я уселась на лавку. Полная луна освещала мои владения. С боку на расстоянии вытянутой руки стоял Глеб. Рядом присела Пэрис. Она была в блестящем концертном платье, похоже, как будто только что сошла со сцены. Вся такая красивая. Из ее рта торчал черный шнур. Она запрокинула голову назад и начала тянуть за него, микрофон был так глубоко, что его было даже не видно. Она старательно тянула за провод, издавая блюющие звуки. Я увидела, как ее шея стала намного толще, видимо микрофон уже подходит к выходу. Тут же она начала изрыгать сгустки крови. Зрелище не для слабонервных. Достав, окровавленный агрегат, она улыбнулась и протянула его мне. С него спадали кусочки плоти. Без всякого омерзения я взяла его. Он был теплый и липкий. Пэрис подтолкнула мои руки, намекая: «Давай, сделай это! Съешь микрофон!». И что вы думаете? Я повиновалась ей, словно загипнотизированная. Медленно поднесла ко рту микрофон, который пропах мертвой плотью. Но мне казалось, будто это самый вкусный деликатес на свете. Я всунула его в рот, слишком большой, чтобы мягко пройти внутрь, но ведь мне нужно, что бы он оказался в моих кишках. Я стала с силой пропихивать его внутрь себя и тут же проснулась. Испытав, неистовое омерзение, меня вырвало прямо на пол спальни. Пэрис нигде не было, микрофона тоже, рядом с кроватью валялась пустая бутылка коньяка и мятая пачка сигарет. Глеб сидел на подоконнике.
Я встала рано утром, привела себя в порядок. Во рту еще оставался неприятный вкус перегара, который смешивался со вкусом зубной пасты. Сегодня мой девичник с девчонками из группы. Я не знала кого позвать и решила их. Они обычные девушки, а ни какие-нибудь там звездонушки. Хоть это и традиция, но я решила ее отменить. Девчата слегка расстроились, но поняли меня и поддержали.
— Я думал ты с девчонками, — произнес Саша, застав меня дома в полном одиночестве. Он выглядел совершенно подавленным, и всю ночь не спавшим.
— Что-нибудь известно о Пэрис? — посчитала нужным спросить я.
— Она подсела на наркоту, — он повесил пиджак на вешалку, снял галстук.
Я не знала, что говорить. Он убивался так, словно еще любил ее. И фразочки, типа: «Мне жаль» лишь бы усугубили его настроение.
— Если бы не ты, — вдруг резко произнес он, но осекся.
— Если бы не я? — опешила я, — Давай, договаривай, — я подошла к нему. Мне хотелось услышать все. Пусть он выплеснет весь океан своей обиды. В любом случае это рано или поздно бы произошло. Так пусть лучше будет сейчас.
— А что договаривать? — укоризненно спросил он, — Тут и так все ясно! — он отвернулся и с горечью произнес, — Я мог ей помочь… Я мог спасти ее.
В моей груди больно закололо. Он отвернулся от меня! Так отворачиваются от нечто ужасного, от противного. Мне хотелось обнять его, прижаться к его спине. Но он был словно за стеклом, холодным и неприступным. В этот момент между нами умирала идиллия, которая была всегда, даже в самые трудные моменты нашей жизни. Она умирала, и я это чувствовала.
Мы не разговаривали весь вечер. Завтра должна состояться наша свадьба. А я не знала, будет ли она вообще. Сейчас это казалось невозможным. Как будто все это происходит не со мной. И мне очень хотелось, чтобы это все происходило не со мной. Вдруг завтра Саша проснется и скажет, что свадьба отменяется? Вдруг он откажется от меня? Я чувствовала себя невыносимо виноватой. Нужно было отпустить его тогда, и все было бы нормально. Не было бы всех этих страданий.
Хотелось умереть, что бы меня хоть чуть-чуть пожалели. Хотелось увидеть его слезы, как он обнимет мое бездыханное тело, как будет просить не умирать. Но потом мне надоело жалеть саму себя. В любом случае, я не виновата, что Пэрис употребляла наркотики.
— Она стала употреблять наркотики, — заговорил Саша, когда мы оба лежали в кровати, он лежал спиной ко мне, — После того, как …как я стал работать с тобой. Я думал, она одумается. Что … поймет, что наркотики — это не выход, — ему было трудно говорить, он то и дело шумно проглатывал комок слюны, — А она говорила, что просто балуется. Что в любой момент может бросить, — он замолчал.
А я боялась и слова произнести. Саша развернулся ко мне. Во взгляде читалась неподдельная боль.
— Пообещай мне, что никогда не попробуешь эту дрянь, — эмоционально произнес он, — Никогда!
— Конечно! — мне мгновенно полегчало. Камень с души свалился. Значит, я ему дорога. Значит, не все еще потеряно.
Он с такой силой прижал меня к себе, словно боялся уронить в пропасть, и не выпускал всю ночь, а я готова была раствориться в его объятиях. Он более не винил меня в случившимся. И о ней мы впредь не говорили.
