Убита малолетняя путанка — `трассовка` из нищего, криминального поселка, как `бельмо к глазу` торчащего между тихим провинциальным городком и новорусской коттеджной `зоной`. Кому есть дело до этой девчонки? Кому вообще интересно, жива она или нет?Возможно, только совсем молоденькому следователю, впервые получившему настоящее `серьезное дело`?Лишь ему — ему единственному — с самого начала не дает покоя ощущение, что за банальным, грубым убийством кроется что-то еще. Что-то странное, непростое. Что-то, что будет очень и очень нелегко понять…
В свою последнюю ночь Яшка долго не мог заснуть. Вспомнил, как однажды мать с бабкой собрались в гости, а его оставили во дворе дожидаться их возвращения.
Сколько лет ему тогда было? Не больше десяти. Он сидел на лавке совсем один. И вдруг на него сверху, со второго этажа, вылила воду после стирки зловредная старуха соседка. В воде была хлорка. Она попала мальчишке на кожу, в глаза. Бедняга закричал от боли:
— Помогите!
Но никто не посочувствовал, не дал Яшке умыться, не пристыдил бабку. Оглушающий хохот и смеющиеся рты — вот что врезалось в память навсегда. Взрослые люди смеялись над его горем, и мальчишка впервые причислил всех к звериной стае и возненавидел…
— Помогите! — слышится сегодня чаще, чем вчера. Но люди спешат отвернуться и уйти от чужой беды, не делить ее с несчастным…
В домах и квартирах темно, как в одиночных камерах. Нигде не зажжется свет. И беда, как тюремный охранник, входит в двери без спроса. Ей нипочем хитроумные замки, она к любому подберет свой ключ. И людей уводит навсегда — не оставляя адреса…
— Помогите! — тонет в пучине человеческого равнодушия чей-то душераздирающий крик. Не слышат люди. Спешат мимо. И… снова ушла чья-то жизнь. Кто будет следующим?
Уж кого только не было в этой деревне! Воры и бомжи, проститутки и алкаши, нищие и даже психи, сбежавшие из больниц, нашли себе здесь кров и приют.
Всех их так или иначе выдавил из своей утробы город. Выгнав поначалу лишь на улицы, заставил искать новое пристанище. Многим было все равно, потерять жизнь, или, вырвав у смерти еще какое-то время, продолжать жить на этом свете — на горе себе, на смех другим. Вот так и стянулись эти люди в забытую всеми деревеньку, подальше от города и милиции, от человечьего презрения и своей памяти.
…Деревня смотрела на мир заколоченными окнами, как брошенная баба, не мечтая и не рассчитывая, что когда-нибудь снова придут сюда люди, откроют дома, заживут прежней жизнью. Она уж и отвыкать стала от человеческого голоса. Да и не мудрено. Ведь жилым в ней оставался единственный дом, где коротал свой горький век старый Федот, который от одиночества разговаривал с лохматой, подслеповатой дворняжкой, почти единственной скотиной, уцелевшей от некогда большого и крепкого хозяйства.
Деревня уже давно опустела. Ее, как и Федота, некому было навещать. А тут среди зимы, в аккурат под Господне Крещенье, кто-то постучал в окно.
Федот не поверил своим ушам. Однако стук повторился, и дед подошел к двери, перекрестясь:
— Кто там? — спросил строго, не очень надеясь услышать человеческий голос. Но со двора донеслось умоляющее:
— Откройте, Христа ради!
Федот снял запор с двери. Он и сам не знал от кого и зачем закрывался, видимо, сказывалась многолетняя привычка к порядку во всем.
В дом вошла женщина. Простоволосая, щеки обморожены, вся иззябшая — в легкой куртке, рваной юбке, грязных сапогах. Она прислонилась к стене, не веря в собственное счастье: неужто добралась до человечьего жилья.
— Дедунь, можно отогреться? Как собака замерзла, — еле выговорила баба, стуча зубами.
— Раздевайся, иди к печке. Подкинь дров! — сказал старик гостье, спешно сбросившей с себя куртку и сапоги. — Горе какое привело? Иль сродственники тут жили? — никак не мог припомнить он бабу. Та, сев перед открытой топкой, расстегнула кофтенку, впитывая в себя все тепло. Ее колотил озноб.
— Никого у меня нет, дедунь. Одна осталась. И тут случайно оказалась. Водитель, как узнал, что платить нечем, вышвырнул из машины. Прямо перед деревней. А свет только у вас и горел. В других домах совсем темно. Я и попросилась сюда. Иначе сдохла б на морозе, — рассказала баба.
— А куда ж ехала, коль родни нет?
— Хотела к подруге. Да тоже не знаю, примет ли? Нынче у каждого всякий кусок на счету. Не до гостей людям теперь, — выдохнула баба.
— Что же теперь станешь делать?
— Не знаю. Хоть в петлю лезь, — опустила гостья голову, по щеке слеза скользнула.
— Отчего со своего города бежишь? Какое лихо гонит? Ить угол имела. Пошто кинула его?
— Не я его, а город меня выкинул. В доме у нас бабье повзбесилось. К мужикам ревновали. Посулили, коль сама не уйду, душу выпустить. В милицию заявили. А ментам только попади в лапы! С родной шкуры вытряхнут, не то что с квартиры. Вот и ушла, покуда жива. Да что мне в том городе? Работала, а получку не давали. Как жить? Все бабы торговлей занялись. Кто какой. Я не первая и не последняя среди них.
— Понятно. А как зовут тебя? — спросил хозяин.
— Ольга.
— Выходит, бабонька, деваться тебе некуда? — смекнул старик.
— В могилу! Если кто-нибудь закопает, — тихо отозвалась гостья.
— Ладно, Ольга. Нынче у меня заночуешь. А назавтра занимай любой дом. Их в деревне много. Все пустуют. Обживайся. Может, до тепла, а коли понравится, навовсе останешься.
— Дедунь, а жрать чего буду? Как останусь без того? — засомневалась баба. — Да и сама оборвалась вся. Ни на себя, ни под себя положить нечего.
