– Позор нам, если мы отправим тебя к мужу с неубранными волосами. Закон велит убирать волосы. Не упрямься, девушка.
Она взяла меня за руку.
– Даста б’гир! Руки убери! – крикнула мама. На этом её таджикский кончился, и она перешла на русский: – Вы что, не поняли?! Она не хочет! Вы не смеете заставлять.
Лепёшка попробовала уговорить нас обеих:
– Вера-джон, такой счастливый день – надо, чтобы всё прошло как должно. Чтобы красиво было… А ты, девочка, не бойся. Это совсем не больно. И нас не стесняйся – мы все тут женщины…
Цветник загалдел:
– Хуршеда правильно говорит. Надо, чтоб красиво было.
– Не дело это.
– Надо закон соблюсти.
– Может, у русских совсем по-другому устроено, – крикнула из угла Дилька, моя подружка.
Тётушка Кубышка цикнула:
– Э-э, что говоришь? Бог всех из одной глины лепил.
Бахшанда решительно отодвинула тётушку Лепёшку.
– Не хочет добром, уберём силой.
Мама молча её оттолкнула. Две женщины схватили маму за руки и оттащили от меня. Она вырывалась молча, с ожесточённым лицом. Подоспели ещё две и вывели мамочку из комнаты. Гулька – сестрица так называемая, предательница, гадина, уродина! – расстилала в углу курпачи.
– На мягком хорошо будет, – приговаривала тётушка Кубышка. – Ложись, мы сами всё сделаем.
Я сказала:
– Нет.
– Доченька, – проворковала тётушка Лепёшка, – обязательно надо волосы убрать. Иначе нас опозоришь…
Они уложили меня, спустили шальвары и принялись шариком из камеди, урюковой смолы, дёргать волосы на моем лобке. А я думала, каково маме, и, кажется, кричала:
– Мамочка! Мама! Где моя мама?
А потом замолчала, как Зоя Космодемьянская. Я как-то читала, как инопланетяне похищают людей. Затаскивают на летающие тарелки и ставят какие-то свои опыты. Разрезают, вставляют в тело трубочки или вообще творят что-то непонятное. А похищенные люди забывают, что с ними было. Но я-то не забуду. Я ещё с ними посчитаюсь… Колхозные инопланетянки держали меня крепкими крестьянскими руками и свежевали, как барана для праздничного угощения. И я по-настоящему поняла, что всё это – всерьёз. Прежде не верила, что меня действительно насильно выдадут замуж. Обманывала себя. Надеялась, случится что-нибудь, само собой образуется.
– Теперь хорошо, – сказала тётушка Лепёшка, и меня отпустили. – Сама будешь радоваться, как чисто и красиво…
Я чувствовала, будто меня изнасиловали. И такая злость во мне вспыхнула. Я им этого не прощу. Назло стану здешней царицей, и они у меня попляшут. Головы им побрею. Прикажу, чтоб без платков ходили, лысинами сверкали. Они ещё узнают, с кем имеют дело. Я представляла, как их накажу, а тётушка Лепёшка тем временем вымыла мне голову и стала расчёсывать волосы.
– Эх, девочка, да буду я жертвой за тебя, какие у тебя волосы. Чистое золото.
– Счастливая, за большого человека выходишь.
Тётушка Лепёшка принялась заплетать мне волосы в косички, а Гулька запела:
Вот так-то! Не я, значит, одна. Те, которых за молодых, хороших выдают, они тоже не хотят уходить из дома. Но им жить и жить, а мне… Не всем, конечно, жить. Сколько их, вышедших за молодых и хороших, сжигали себя по всему Таджикистану.
В нише передо мной стоял глиняный светильник, похожий на грубо вылепленный соусник с вытянутым носиком. В комнате было в общем-то светло, но огонёк всё равно горел – праздничное освещение. Обычай, что ли, такой? Я смотрела на огонь и почти не сознавала, что со мной делают.
– Подними руки, красавица, – сказала тётушка Лепёшка. – Платье на тебя надену.
Я подняла руки, и пламя светильника на миг словно задёрнуло шторой. А когда платье скользнуло вниз и штора упала, я увидела, что огонёк затрещал и начал сникать. Я следила, как он угасает, и боялась, что кто-нибудь из женщин тоже это заметит и вновь зажжёт светильник.
Но у тётушки Кубышки глаз как у орла.
– Огонь-то погас.
Женщины зашептались, но я расслышала:
– Дурной знак.
– Счастья не будет…
– Масло выгорело, – сообщила тётушка Кубышка. – Эй, девочки, долейте.
Гулька, гадина-уродина, и здесь подоспела. Подскочила и намылилась лить масло в соусник из медного кувшина с длинным узким горлом.
Я закричала:
– Не трогайте светильник! Не зажигайте. Я не хочу.
– Судьбы не будет.
Но я всё повторяла:
– Не хочу! Не хочу!
Они отступились.
– Ладно, доченька, – сказала тётушка Лепёшка. – Как желаешь… Твоя судьба.
