Я взглянул на ветхую обложку. Это была подлинная драгоценность. Любая большая библиотека в Тегеране, Париже или Лондоне озолотила бы её продавца. Известная по ссылкам и цитатам, книга считалась утерянной, так что невозможно представить, каким чудом она выплыла на свет в горном захолустье.
– Место глухое, отдалённое, новую литературу не завозят… – бормотал меж тем Гадо, однако по мимолётному косому взгляду, я догадался, что он отлично понимает, какое сделал подношение, но старательно притворяется простаком то ли из деликатности, опасаясь обременить меня неслыханной ценностью подарка, то ли из врождённой потребности в самоумалении.
В придачу к раритету, это было ещё одним подарком судьбы. Умного человека убеждать проще, нежели недалёкого, а для моих целей ум кандидата в соединении с нерешительностью – сочетание идеальное. Поблагодарив, я заговорил о текущих событиях, спрашивая мнение Гадо о том, о сем, всячески подчёркивая, как ценю его мнение, и незаметно подвёл разговор к Зухуршо:
– А как здоровье твоего почтенного старшего брата?
Гадо, будучи очарованным моим вниманием, словно очнулся от сладкого сна и проговорил неохотно:
– Здоров.
– Отрадно слышать. Однако жизнь человека в Божьих руках. Судьба изменчива, хотя люди в твоём возрасте об этом ещё не задумываются. А впрочем… Размышлял ли ты когда-нибудь о бренности существования? О том, что жизнь твоя или твоего брата может оборваться в любой миг.
Он сказал нерешительно:
– Думалось, конечно, иногда… Про себя и про Зухура тоже. Думал, может, его машина попадёт в аварию или он на охоте сорвётся со скалы и разобьётся насмерть…
– Это было бы для всех великим горем…
Он окончательно смутился:
– Вам, святой эшон, солгать не смогу… Я бы, наверное, не стал горевать. Зухур – не родной брат. Сводный.
– Но ты ведь не желал, чтобы он умер?
– Нет, что вы, муаллим! Никогда!
– Не надо оправдываться. Если даже и желал, в этом нет греха. Пророк, да благословит его Аллах и приветствует, сказал: «Аллах простил моим последователям грешные мысли, которые возникают у них в голове, пока такие мысли не произносятся или не превращаются в дела». Так приведено в шести достоверных книгах хадисов… А думал ли ты когда-нибудь, как поступишь, если – да не допустит этого Аллах – с Зухуршо что-нибудь случится?
– Похороню его достойно.
– Похвально, – одобрил я и спросил: – Смог бы ты занять место брата и продолжить его дело?
– Куда мне! Зухуршо очень умный был, сильный… – вздохнул Гадо, а я, удивившись его ответу, спросил:
– Почему ты говоришь «был»?
Гадо не сразу понял, а, догадавшись, спохватился:
– Извините, оговорился… Это в мыслях… А в действительности он живой и невредимый. Что ему сделается?
Простота Гадо казалась столь умилительной, что я на миг усомнился – не дурачит ли он меня… но нет, слишком робок для подобных игр. Это была классическая бессознательная оговорка. Не прошли все же даром мои увлечения психоанализом и глубинной психологией. Я понял, что Гадо, сам того не сознавая, выдал своё, проговорил свои вытесненные желания сместить брата и занять его место, и мне лишь предстояло помочь ему раскрыть подлинные желания.
Для меня он был прозрачен, как святой источник Чили-чор-чашма. Посещал я некогда сие сакральное место в Бешкентской долине, где из-под земли бьют сорок четыре ключа и сливаются в один прозрачный ручей. Стоя на мостике над тихим потоком, можно видеть, как в кристальной воде медленно скользят тёмные рыбы. Точно так же просматривалась насквозь душа Гадо, я читал его мысли, проплывающие тенями на небольшой глубине.
– Расскажи о своём детстве, – попросил я. – Наверное, вы с Зухуршо были дружны. Наверное, старший брат защищал тебя, помогал, учил тому, что сам умел…
– Зачем вспоминать прошлое? – нахмурился Гадо. – Теперь все по-другому. Теперь Зухуршо меня не обижает. Теперь он другим стал.
– Однако и ты стал другим. Теперь ты не маленький мальчик, которого обижает старший брат. Можешь за себя постоять. И с делом сумеешь справиться не хуже, чем он. И, кто знает, может, лучше…
– Нет, нет, муаллим! Даже как он, не смогу.
– Никто не представляет, на что способен, прежде, чем начал действовать. Не сомневаюсь, и ты сможешь стать когда-нибудь превосходным правителем.
Лесть его порадовала, но в улыбке удовольствия сквозило уныние.
– Но я ничего не знаю, ничего не умею, – проговорил он сокрушённо.
– Всегда найдётся мудрый человек, который подскажет, что делать.
Гадо вскинул голову, пытаясь понять, куда я клоню. Осторожно, словно нащупывая ногой камень в горном потоке, он начал:
– Муаллим, может, если бы вы мной руководили… – но не осмелился продолжать.
– Кончено, сейчас Зухуршо жив, и один только Бог знает, когда окажет ему милость, – вымолвил я вкрадчиво. – Однако в Книге сказано: «Аллах создал вас и то, что вы делаете», а это означает, что Его воля творится человеческими руками и, следовательно…
Не договорив, я предоставил Гадо закончить мысль. Однако он лишь сказал:
– Учитель, вы святой человек и стоите ближе к Богу, чем мы, простые люди.
