Комсомол плеснул воду в лицо, тыркнул сосок:
– Клюв укороти.
Давронские с блатными – как кошки с собаками. В открытую до столкновения не доходит. Рычат и зубы скалят. А хилому Хучаку переть на Комсомола даже с ножом – все равно, что пигмею выходить на мамонта с пиписькой. Он, понятно, припух:
– Комсомол, всё путём. С салагой устав обсуждаем…
Комсомол выпрямился, правой горстью аккуратно согнал воду с левой кисти, типа конец мокрого полотенца выжал. Не спеша за правую кисть принялся. Следит, чтоб капли с кончиков пальцев стекали опрятно, не брызгали, не разлетались. На Хучака по-прежнему не смотрит. Тот намёк понял:
– Хоп, как-нибудь в другой раз обсудим, – и похилял, небрежно, в развалочку.
Да, приобрёл я другана… Сначала не врубался, с чего он окрысился, а как-то ночью лежал без сна, прокручивал варианты, как до Зухурки добраться, – дошло. Вспомнил. Это было в первые дни. Как-то получилось, что сошлись в кружок давронские и блатные. Нас, пару колхозников, тоже допустили. Обсуждали, отчего умерла жена Зухура.
Один говорит:
«Зухур отлучился, змей к его жене подкатил. Приполз ночью, она не дала, он задушил».
Другие базарят:
«По-другому было. Зухур пришёл ночью, видит: жена со змеем в обнимку лежит. Змея пинками прогнал, бабу пристукнул. За блядство со змеёй».
«Ты что, брат! У змей кера нет».
«Посмотри на Рахмона – тоже подумаешь: ничего нет. Чумчук как у ребёнка. А встанет – как у осла. Не знаешь разве? Кер бывает внешний и внутренний. У змей – внутренний. Иначе откуда змеёныши берутся?»
«А-а-а, какая разница – есть или нет… Змеи с бабами не паруются».
А этот самый Хучак трёкает:
«Ты не знаешь, друг. У нас дома, в колхозе Жданова, одна девушка хлопок собирать пошла и пропала. Стали искать, нашли на краю поля. Огромный змей обвил её и держит. Целый месяц никого не подпускал, люди подойти боялись. Наконец приготовили шир-равган, подмешали яду, отнесли змею. Поел и издох».
«А девчонка?».
«Тоже умерла. От тоски».
Они просто трепались, а я подумал про Зарину. Такой стрём навалился, что я со страху стал на них оттягивать. Не конкретно на Хучака, на всю толпу:
«Вы хоть анатомию в школе учили?»
Народ даже не возмутился. Лишь слегка осадили:
«Тебе, пацан, слова не давали. Вякать будешь, когда увидишь манду не в книжке, а между ног».
А Хучак, значит, решил, что я лично над ним стебаюсь. А после того случая возле умывальников вообще принялся пасти постоянно. Ни разу, скотина, вплотную не подошёл. Всю дорогу издали следит тухлым глазом. Ждёт случая как-нибудь подловить. Прыгнуть открыто он, конечно, побздехивает. Даврон завёл порядки как в настоящей армии, а за стычки между своими карает беспощадно – ребята рассказывали. Я вообще удивляюсь, как он сумел настолько блатных придавить, – они только между собой духарятся: «Да мы, де, его и так, и сяк…» При нем ни одна падла не пикнет. Включая Гурга, ихнего авторитета…
По идее, я Хучака уделаю на раз, если по-честному и один на один. Но он по-честному не рыпнется. Нож в темноте сунет, камень сверху сбросит или подстрелит где-нибудь в горах, когда никто не видит. В общем, пошёл я к Фиделю:
– Когда мне оружие выдадут?
Отец молчит. Лежит в своей комнатке, не хочет ни с кем разговаривать. Я присаживаюсь рядом. Лоб у него горячий. Жар не спадает.
– Отец, поставьте градусник.
Не отвечает.
– Отец, поешьте, пожалуйста. Специально для вас атолу приготовили.
Дильбар сварила похлёбку из жареной муки со сливочным маслом – лёгкую и питательную, которой кормят детей, рожениц и ослабленных больных.
Отец молчит. Затем говорит тихо:
– Эх, Джоруб, Джоруб…
Изводит себя за то, что не смог защитить внуков и невестку, которым обещал защиту. Стыдится, что он – глава кауна, знаменитый охотник, фронтовик, герой войны – оказался слабым и беспомощным.
– Сынок, я ни разу в жизни не нарушил слова. Думал, уйду в могилу с почётом. Думал, люди будут вспоминать с уважением. А что теперь будут помнить моя русская сноха и её дети, мои внуки? Все разрушилось. И твой брат Умар кончил жизнь без почёта…
Он впервые заговорил о покойном брате. С того дня, когда мы узнали, что Умар убит и как он убит, отец не обмолвился о его смерти ни единым словом. Но именно тогда он начал слабеть. Я всегда считал, что отец – железный. Смерть Умара начала разъедать его как ржа.
Стараюсь найти утешительные доводы:
– Отец, люди вас с почётом вспоминать будут. Вы ни разу в жизни запретного не совершили. На обрезание, на свадьбы весь кишлак приглашали. Молитв не пропускали. Слова грубого, неразумного от вас никто не слышал. Люди скажут: «Достойный человек был».
Он шепчет:
– Эх, Джоруб, Джоруб…
Словно помощи просит. Понимаю, что его мучает. Одно дело – у людей почёт, другое – перед собой отчёт. Внуков не защитил – это терзает. Но разве человек должен винить себя за то, над чем не властен?
– Отец, вы не виноваты. Человек не в силах знать будущее. Вы правильно решили забрать внуков в Талхак, но Бог по-иному рассудил.
Убеждаю скорее себя, чем отца, но мои доводы слишком слабы, чтобы снять тяжесть с души. Не знаю, как защитить бедную девочку.
