— Сейчас так не получается. Руководитель должен заслужить авторитет. Искусственно создавать его не следует. Если вы отмените решение парткома, Ротова это только испортит. А кроме того, парторганизации будет затруднен контроль над деятельностью предприятия.
— Это вам так кажется, товарищ Гаевой. Исправление ошибки не снижает авторитет организации.
— Ошибки здесь нет. Решение парткома совершенно правильно, по-партийному принципиально.
— Но вы перегнули, — сказал секретарь горкома. — Это случай небывалый. Директора завода, члена обкома…
— А я смотрю иначе, — возразил Гаевой. — Прежде всего не директор, а член партии, нарушающий партийную дисциплину.
— Об этом вы доложите на бюро, — сухо отрезал секретарь горкома, — а пока решение парткома на собрание выносить не рекомендую.
«Кто же прав? — рассуждал Гаевой, нервно шагая по кабинету. — Какую иную меру воздействия можно было применить в данном случае? Член партии совершил неэтичный поступок и уклоняется от явки на партком».
Парторг и раньше понимал, что решением парткома вышестоящие организации не будут довольны. Хорошая работа завода создавала для директора обстановку безнаказанности. Его авторитет рос, с ним считались, на мелкие недостатки, оплошности, просчеты, грубость не обращали внимания. План выполнялся — и все прощалось.
Так же относились к Ротову и в наркомате. Помогали всем, чем могли, все требования этого огромного предприятия удовлетворяли. Сюда направляли лучшие кадры, лучшее оборудование. Конфликты, возникавшие между директором и отдельными работниками завода, большей частью решались в пользу директора. Ротова поправлял лишь нарком, только с наркомом он считался.
Недостатки директора больше всего были видны здесь, внизу, в коллективе, и коллектив в первую очередь должен был их искоренять, искоренять как можно скорее, потому что изъяны человека подобны мелким трещинкам в слитке стали: трещинки надо тщательно вырубать, иначе при обжатии слитка они неминуемо превратятся в большие, в неустранимый дефект. Гаевой напряженно размышлял: «Если бы человека с другим характером вывели из парткома, а потом оставили, для него была бы достаточной такая встряска, чтобы задуматься над своим поведением. Но Ротов не таков. Отмену решения парткома он сочтет своей победой, отгородится от всех еще больше, и работать с ним станет совсем невозможно».
До войны горком партии вынужден был сменить секретаря партийной организации, который никак не мог сработаться с Ротовым. Лучше от этого не стало. Наоборот, хуже — директор счел себя окончательно непогрешимым и неуязвимым.
«Что же предпринять? — думал парторг. — На днях состоится партийное собрание. Значит, не выносить на него решение парткома?» Гаевой позвонил в обком. Первый секретарь болен, и телефонистка отказалась вызвать его квартиру, второй секретарь выехал в район.
Гаевой решил не выносить вопрос о Ротове на общее собрание, но от своей точки зрения не отказался.
Уже ночью, вернувшись с завода, он написал подробное письмо секретарю ЦК, попросил совета.
Приезд наркома на этот раз не застал никого врасплох. Неделю назад прибыли инженеры наркомата. Они разошлись по цехам, собирали материалы для доклада. Это Ротова особенно не беспокоило — завод работал хорошо. Но из долголетнего опыта он знал, что в таком огромном хозяйстве все равно обнаружится множество разных недочетов и неприятного разговора не избежать.
Предчувствие его не обмануло, но только место и тема разговора оказались неожиданными. Директору сообщили из термического цеха:
— Нарком хочет вас видеть.
«Что-то экстраординарное, иначе появился бы в заводоуправлении», — подумал Ротов и отправился в цех.
Наркома Ротов увидел у печи. Один из рабочих что-то с увлечением рассказывал ему, отчаянно жестикулируя. Директор остановился в сторонке, зная, что нарком предпочитает один на один разговаривать с рабочими.
Выслушав своего собеседника и, видимо, успокоив его, нарком сам подошел к Ротову.
— Перед заводом встала новая задача, — сказал нарком. — Увеличить выплавку броневой стали можешь?
— Хоть сегодня.
— А термическую обработку листов?
— Не могу. Термисты превысили проектную мощность печей на восемнадцать процентов.
— А как же ты думаешь выйти из положения, если переведем три печи во втором мартене на броневую сталь?
— Будем отправлять листы без термообработки. Пусть ею на танковом занимаются.
— Значит, не сможешь?
— Нет. Я уже думал об этом.
— Сам думал?
— Сам, — ответил Ротов и, вспомнив старый разговор с наркомом, спохватился: — С людьми тоже советовался.
— С кем?
— С инженерами.
— С рабочими не говорил?
— Н-нет. Теплотехнику «на ура» не возьмешь.
— Ну, хорошо. Иди занимайся своими делами.
Гаевой встретил наркома у подъезда заводоуправления и сразу заметил, что лицо его похудело, отчего большие глаза стали казаться еще большими, смуглая кожа приобрела желтоватый оттенок.
— Если у вас нет срочного дела, — сказал нарком, здороваясь, — зайдите, посидим. Я вызвал ряд руководителей, может быть, узнаем что-нибудь полезное.
