Излишне говорить о том, кому отдавала свои симпатии находившаяся в зале заседаний публика. Она всецело была на стороне четы де Гаран. Да и судьи всё больше проникались к ним симпатией и доверием. Всё шло к тому, что обвиняемым будет вынесен оправдательный приговор.
Но тут произошло неожиданное: когда процесс подходил к концу и у де Буассо оставалось всё меньше надежды на победу, он выкинул свой последний козырь: ввёл в зал заседаний шестилетнюю дочку. Под многочисленными взглядами сгорающей от любопытства публики девочка шла впереди отца по проходу к стоявшей перед судьями мадам де Гаран так уверенно, как будто они расстались только вчера. А подойдя, заученным жалобным голоском произнесла сквозь слёзы:
– Мамочка, неужели ты не хочешь меня поцеловать?
И тут выдержка, пусть и на короткое время, изменила обвиняемой. Своим поведением молодая женщина выдала себя с головой: она задрожала, схватила девочку на руки и с плачем стала её целовать. Но уже через несколько секунд опомнилась, овладела собой и, оттолкнув ребёнка, воскликнула, обращаясь к де Буассо:
– Как вам не стыдно провоцировать меня таким недостойным способом! Ни одна совестливая женщина не останется безучастной к сироте, которая к тому же плачет.
Но после сцены с девочкой на мнение судей никакие доводы повлиять уже не могли. Их приговор был краток и безапелляционен: «Признать мадам де Гаран, в девичестве Клеменс де ла Файль, женой господина Кристиана де Буассо и обязать её вернуться к своему законному супругу и родной дочери. А во избежание очередного бегства семью де Гаран взять под временный домашний арест».
– Этому не бывать! – заявила мадам де Гаран. Дому месье де Буассо она предпочла монастырскую келью и тут же написала прошение на имя Людовика XV, в котором просила короля дать ей возможность провести остаток дней в монастыре. Но король-распутник под лицемерным предлогом заботы о крепкой французской семье в просьбе Клеменс отказал.
Кристиан де Буассо торжествовал: он добился своего! На радостях он объявил, что прощает свою «заблудшую овечку» и с нетерпением ждёт её возвращения. Мадам де Гаран, поняв, что положение у нее безвыходное, сделала вид, что смирилась с судьбой, и даже сама назначила день своего возвращения в дом первого мужа.
Последний акт этой трагедии был достойным пера великого Шекспира. Вот как описывал его репортёр одной из парижских газет: «В тот вечер перед ярко освещённым домом Кристиана де Буассо, набитым родственниками и приглашённой знатью, на глазах десятков уличных зевак остановилась карета. Из неё, пошатываясь от слабости, вышла Клеменс де ла Файль в белом подвенечном платье. Она была бледна, почти прозрачна, и от этого ещё больше прекрасна. Глаза её пылали каким-то странным, непостижимым огнём, а на устах блуждала загадочная улыбка. Навстречу ей по разостланному по такому случаю перед входом в дом большому персидскому ковру спешил с распростёртыми объятиями сам Кристиан де Буассо. Клеменс де ла Файль холодно взглянула на бывшего мужа и, собрав остаток сил, отчётливо вымолвила: “Месье, я принесла вам то, что вы когда-то потеряли”. И ступив шаг вперёд, замертво упала к его ногам.
В те же минуты в парижском предместье Сан-Луи умирал в одиночестве от принятого вместе с женой яда майор Жорж де Гаран».
Утро 4 мая 1882 года выдалось на удивление тихим и солнечным. Океан был пустынным и, можно сказать, спокойным, лишь лёгкая зыбь, признак далёкого шторма, набегала со стороны Африки.
Сторожевой корабль бразильских военно-морских сил «Аригуари» выполнял свою повседневную работу – патрулировал северо-восточные воды Бразилии. Кораблю не надо было никуда торопиться, и он шёл, оставляя за собой длинную и ровную, как струна, пенистую дорожку, со скоростью, не превышающей 10 узлов.
Сделав утреннюю приборку и позавтракав, свободная от вахты команда занималась кто чем горазд: одни спали в кубрике на подвесных койках, другие валялись на таких же койках, ещё кто-то играл в шашки или чинил одежду.
На левом борту «Аригуари», укрывшись от начинавшего припекать солнца в тени рубки, стояли матросы Мойра и Дольчи. Держась за поручни и сплёвывая в воду, они делились впечатлениями о вчерашнем увольнении на берег. Вдруг Мойра заметил неподалёку от борта кувыркающуюся в волнах бутылку. Он толкнул локтем товарища:
– Смотри-ка! Вроде как запечатана.
– В самом деле! – неизвестно чему обрадовался Дольчи. – А вдруг в ней вино? Давай-ка на всякий случай доложим вахтенному офицеру.
Стоявший на мостике лейтенант Жозе Виейра рассмотрел в бинокль бутылку и убедился, что она действительно запечатана. Правда, вина он в ней не увидел. Но зато разглядел что-то похожее на бумагу. Лейтенант дал команду застопорить машину и спустить шлюпку.
– А вдруг мы откроем какую-нибудь важную тайну, – сказал Виейра в своё оправдание. – На море всякое случается.
