И тут что-то со звоном упало на мостовую, будто проснулся дверной колокольчик. Железный ключ лег на холодные камни, и никто не наклонился поднять его.
Похитители набросились на девушек сзади, зажали им рты ладонями, заломили руки за спины и оттащили к карете, ожидавшей за углом. Жертвы отчаянно, но безуспешно сопротивлялись. Дважды щелкнул звонкий хлыст, и экипаж с лязгом укатил.
Ключ остался плавать в лужице тьмы на мостовой.
Обветшалое строение приросло к речному берегу, как бледная поганка. Здесь среди выцветших облупившихся фасадов грязь в лужах блестела, как масло, а в воздухе пахло сыростью и плесенью. Пленницы не успели осмотреться как следует: в считанные минуты их грубо втолкнули в здание и, сорвав драгоценные украшения, заперли обеих в тесной унылой каморке.
Муирна зарыдала и долго не могла остановиться. Имриен тем временем изучила комнату, куда они обе попали. На полу валялись соломенный матрас и пара грубых шерстяных одеял. В углу стояли два ведра — одно пустое, другое с водой. Света, чтобы разглядеть все должным образом, было недостаточно: единственное тусклое сияние исходило от лунных лучей, пробивающихся сквозь решетку окна под самым потолком. Снаружи плескались речные волны. Вдруг музыку воды заглушил едва внятный скрежет и попискивание. Имриен завладел безотчетный ужас. Она безумно боялась крыс, еще со времен обитания в казематах Башни Исс. Эта боязнь не поддавалась разумному объяснению, ведь длиннохвостые грызуны почти никогда не нападали на девушку.
Впрочем, крысы пока что не показывались. Имриен свернулась калачиком на соломенной подстилке и забылась тяжелым сном.
Когда она проснулась, все тело затекло и ныло от холода. Муирна лежала рядом, уставившись в потолок покрасневшими глазами. Сквозь решетчатое окно в каморку жидкой овсяной кашицей сочился дневной свет.
— Ты! Как ты могла! — гневно воскликнула Муирна, поднимая залитое слезами лицо. — Дрыхнет, как будто ничего не случилось! Ты хоть понимаешь, что с нами будет?
Имриен покачала головой. Как раз об этом она и размышляла перед тем, как заснуть. Очевидно, верные слуги Шакала решили привести свою угрозу в исполнение. Но тогда почему узницы заперты в комнате, а не лежат с камнями на шеях где-нибудь на дне реки? И почему Коргут столько выжидал, а не напал сразу? И как ему пришло в голову в ночной час караулить девушек у пустого дома? Какой-то бред, сплошная нелепица.
А Муирна продолжала причитать:
— Гнусные приспешники мага искали
Тут залязгал ключ в замке, дверь распахнулась и ударила о стену. На пороге стоял дородный силач с рябым лицом. Человек в красновато-коричневой одежде слуги внес в каморку и швырнул на пол еще одну подстилку, грязные одеяла и засохшую буханку хлеба. Третьим появился мужчина в желтом купеческом одеянии; лица было не видно под колючими зарослями каштановой бороды и усов.
— Встаньте, я хочу вас рассмотреть, — приказал он. Пленницы повиновались. Мужчина грязно выругался.
— В какой сточной канаве ты их нашел, Проныра? Королева рыжей хны и обесцвеченная гарпия! Ну и ну! — присвистнул он, оглядывая Имриен с ног до головы. — Впервые встречаю такое: по шею — идеал любого мужика, выше — самый страшный из его кошмаров.
Имриен вся сжалась. Ей было знакомо это зловоние. Преступник пах точно так же, как Мортье.
— Я вами доволен, парни. Это даже лучше, чем мы надеялись. Две курочки по цене одной. Представление удастся на славу! Смотри, Проныра, не забывай кормить наших маленьких актрис — им еще придется поплясать!
Великан у входа заржал так, точно услышал самую остроумную шутку в своей жизни.
— Будет сделано, Скальцо, — пробурчал слуга.
Бородач вышел вон; Проныра последовал за ним. Дверь грохнула так сильно, что оконные решетки задребезжали. Руки Имриен страстно взметнулись вверх: «Мы живы. Есть надежда». Муирна отвернулась к стене.
Подобно попавшим в клетку зверям, девушки расхаживали по каморке взад и вперед. Семь коротких шагов туда и обратно. Это узницы усвоили хорошо. Пройденные шаги стали мерой пережитых секунд, минут, дней. Раз в сутки Проныра приносил еду. Разнообразием та не отличалась: хлеб и вяленая рыба, иногда яблоки. Глаза стражника без всякого выражения смотрели на подопечных; в разговоры Проныра не вступал — дружелюбие и даже простое сочувствие были ему неведомы. Каждое утро Имриен царапала камешком штрих на стене, ведя подсчет безрадостным дням заточения. По мере того как ряд черточек удлинялся, Муирна становилась все словоохотливей: ее неприязнь к подруге по несчастью мало-помалу таяла.
