В «Поэтике» сказано, что для сложения хороших метафор необходимо «подмечать сходство (в природе)»[562]. Аристотель употребляет глагол
Как мы видим, Аристотель приписывал хорошим метафорам чуть ли не научное значение, пусть эта наука и не стремилась обнаружить нечто уже существующее, а, скорее, помогала чему-то впервые проявиться, позволяла по-новому увидеть привычные вещи.
Каков наиболее убедительный пример метафоры, впервые что-то представляющей перед нашими глазами? Это грабители, которые стали называть себя «сборщиками чрезвычайных податей» или «поставщиками товара» (интересно, откуда взялся этот пример). Говоря о других метафорах, Аристотель утверждал, что даже при сравнении двух совершенно разных и несовместимых явлений обнаруживается хотя бы одна общая черта, после чего эти два явления предстают как части одного целого.
Пусть торговцы обычно и считались достойными людьми, которые перевозили на кораблях свои товары и продавали их на законных основаниях, а пиратами называли голодранцев и грабителей, нападавших на суда торговцев, метафора подразумевала, что у них есть общая черта: они доставляли груз от владельца к покупателю. Ведь очевидно, что, обобрав свою жертву, пираты сбывали награбленное, то есть они были сразу сборщиками податей, перевозчиками и поставщиками товара. Только вот их клиентов можно было бы обвинить в приобретении краденого. Таким образом, удивительное сходство негоциантов и разбойников вызывало все больше подозрений, и в итоге читатель говорил: «так и есть, а я всегда заблуждался».
С одной стороны, метафора вынуждала пересмотреть роль пиратов в экономике Средиземноморья, с другой – заставляла задуматься о сомнительной роли и методах торговцев. Использованное Аристотелем сравнение предвосхитило фразу Брехта о том, что настоящее преступление – это не налет на банк, а основание его. Само собой, великий Стагирит не мог знать, как зловеще будет звучать брехтовский каламбур в контексте того, что в последние годы происходит на международном финансовом рынке.
В общем, не будем притворяться, что Аристотель (кстати, воспитатель царя) был единомышленником Маркса, но вы можете себе представить, как меня позабавила вся эта пиратская история. Ох уж этот Аристотель!
В чудесной книжке «Монтале и Лиса» Мария Луиза Спациани[564] рассказывает о своем многолетнем союзе с Эудженио Монтале, вспоминает разные случаи из жизни, и один из них не мешало бы ввести в школьную программу. Однажды Спациани и Монтале проходили мимо зарослей бузины, к которой поэтесса всегда питала слабость, потому что, «если приглядеться, соцветие с его расходящимися веером мелкими бутонами оборачивается звездным небом, и это похоже на самое настоящее волшебство». Вероятно, поэтому из всех стихотворений Монтале, которые она знала наизусть, ей был особо мил удивительным образом интонированный одиннадцатистопник: «Куст бузины ввысь устремляет шпили».
Увидев неподдельный восторг своей спутницы, Монтале заметил: «Какие красивые цветы» – и спросил, как они называются. Спациани «взвыла, как раненый зверь». Не может быть! Он создал столь дивный поэтический образ и при этом не узнал бузину в ее естественной среде обитания? Монтале развел руками: «Все-таки поэзия состоит из слов». Этот случай – лучшее объяснение разницы между поэзией и прозой.
Проза говорит о вещах, и если писатель упоминает бузину, то должен хорошо ее себе представлять и давать соответствующее действительности описание, иначе лучше вовсе обойтись без нее. В прозе действует закон
