Наклоняет низко. Надвигается. Нависает надо мной.
Ладонь под мою голову.
Его сомкнутые пальцы словно наполненная озёрной водой чаша. Студёной. Ещё не пригретой солнцем.
Лицо слишком близко. Рывком, даже быстрее, будто я моргнула. Или просмотрела видео с помехой.
Эта помеха проглотила самое главное — грань, за которой Макс и Даша больше не два отдельных существа.
Черты его лица искажаются, смазываются. Остаются только голубые глаза, в которых раньше было мало чёрных крапинок.
Я видела его так близко тысячу раз во сне.
А мурашки так бегут по телу, словно в кошмаре.
Зажмуриваюсь.
Его тёплые губы толкаются в мои.
Мы замираем оба.
Я будто не верю, что это происходит. Хочу прощупать. Хочу убедиться.
Настолько сфокусировалась на этом, что губы онемели в тех точках, где мы соприкасаемся.
Макс издаёт звук, похожий на прерванную, не протянутую как следует «м», и выдыхает носом.
Ветер его дыхания щекочет мне ноздри. И я слышу, как размыкаются его губы. Словно при воздушном поцелуе. Хотя мы по-прежнему прижаты друг к другу. Но это так хорошо отражает расстояние, которое всё равно между нами есть сейчас не физически.
И Макс первым начинает прощупывать эту фантастическую реальность.
Продвигается напряжёнными приоткрытыми губами вдоль моих. До уголка. Вверх. Прижимает. Проводит. Обхватывает.
Сначала верхнюю. Затем нижнюю. Поочерёдно толкает их друг к дружке. Как будто хочет сомкнуть мои губы плотно.
И когда я послушно поджимаю их, втягиваю внутрь, чтобы слизнуть с краёв его вкус, он проваливается между ними.
Я впускаю. Вдыхаю глубоко. И грудь так распирает, что я ахаю.
Скользнув внутри меня языком, он с нечеловеческим придушенным стоном отстраняется.
Возвращает мне строгое вертикальное положение. Притягивает мою голову к своей грудной клетке.
Макс дрожит.
И мне становится тяжело внизу живота.
От такой череды его реакций на меня: агрессия, ярость, нежность, уязвимость.
Я жмусь щекой к холодной кожаной куртке. Голове тепло от дыхания Арского.
Мне нравится ощущать, как его пальцы переплетаются с моими волосами. И как его ладонь давит на лопатки, решительно и трепетно одновременно. Так снимают со стекла бабочку, зажимая ей крылья. Чтобы не поранить, но и не выпустить прежде, чем откроется окно.
— Если бы ты знала, как давно я хотел тебя поцеловать, — голос, подернутый хрипотцой.
— Неужели я ни разу не просила за этот месяц?
— Нет.
— А ты сам не предлагал.
— Не предлагал.
— И мы просто…просто разговариваем целыми днями?
Он усмехнулся:
— Полтора года дружбы, когда мы просто разговаривали целыми днями — тебя не удивляют, а месяц удивляет?
— Мне нравится ощущать твои прикосновения. Очень. Неужели…
Он прижимает меня крепче, как на прощание. Буквально стискивает. Слишком сильно для того, чтобы я смогла продолжать разговаривать.
— Я так боюсь, что ты меня простишь…
Этот рваный шёпот залил мои уши плотной и мутной водой.
— За то, что я всё забыла из-за аварии?
— За то, чтоты забыла.
Он вздрагивает, отстраняет меня. Проводит пальцами по моей щеке. Заглядывает в глаза.
Мне так жалко его.
Я накрываю его руку своей. Сквозь слёзы лицо Макса расплывается, будто туман стал плотным как из зловещей сказки, и мы оба утопаем в нём.
Кажется, Арский сейчас воспользуется этим туманом, и исчезнет, как злой фокусник. Чтобы больше никогда ко мне не вернуться.
Говорю как можно убедительнее:
— Вдвоём мы со всем справимся.
— Нас трое.
— Ну и собака, да.
— Тогда четверо.
— А…кто четвёртый-то? — прищуриваю один глаз. — Свекровь?
— Дома наш сын.
58. Даша
Ты дышишь. Делаешь около двадцати вдохов в минуту. Но вспоминаешь об этом только тогда, когда что-то мешает тебе дышать.
У тебя есть сердце. Оно бьётся с частотой около восьмидесяти ударов в минуту. Но вспоминаешь об этом только тогда, когда что-то сбивает его привычный ритм.
Жизнь может оборваться в любую минуту. По тысячам причин. Но ты вспоминаешь об этом тогда, когда счастлив. В такие моменты ты больше всего ценишь, что она у тебя есть.
Я ошибалась. Когда думала, что после встречи с Максом у меня наконец появилось ощущение полноценности жизни, своего обретённого места в мире, правильности того, что я делаю, и того, что буду делать.
Это ощущение было неполным. Но я не могла этого узнать, пока не сравнила.
С ощущением от того чувства полноценности, которое ты испытываешь, когда держишь на руках своего ребёнка.
Сама себе завидую, что я мать.
— У нас есть ребёнок, — я глажу Ванечку по пухлой щёчке, и его гуление накрывает собой тяжёлый выдох Макса, заполняет нежной мелодией неуютную комнату особняка. — У нас есть сын, Макс.
— Вот видишь. А ты мне не верила.
— Дурацкая память. Как она могла такое потерять?
— Всё вернётся. Нужно просто немного потерпеть.
— Я не вынесу, если не вспомню, как впервые увидела его. Как узнала, что он у нас будет. Его первую улыбку.
— Вспомнишь.
— Какой же он хорошенький. Это невозможно. Невозможно не улыбаться, когда он тут, со мной.
— Ты никогда не плакала, когда брала его на руки. Меня всегда это удивляло.
— Зачем же плакать?
— Это волнительно. Узнать, что у тебя есть ребёнок, когда ты не помнишь ничего.