— Максимальная близость к равновесию с окружающей средой. Гармония с ней и с остальными людьми. Отсутствие сбоев в функционировании организма. Возможность распоряжаться своей жизнью. Радость, которую при этом ощущаешь.
— Тогда я счастлив и не могу рассматривать достижение счастья как глобальную цель. Я уже обладаю счастьем.
Он прав, подумал я. Он не страдает недугами, един с породившей его средой и вдобавок свободен, как ни одно существо в подлунном мире. Что еще нужно для счастья? Общение с интеллигентным человеком? Ну так и это у него есть.
Джинн продемонстрировал тающую улыбку Чеширского кота.
— Я готов воспринять глобальную цель. Пусть она поступит извне, и я присвою ей статус аксиомы.
— Поступит… Каким образом?
Снова улыбка, исчезающая в хрустальной голубизне экрана.
— Ты мне ее назначишь.
Я похолодел. Этот могущественный, всепроникающий, чудовищно огромный разум просил меня назначить цель и смысл его существования! Нечто такое, что в будущем определит все его модусы — modus vivendi, modus operandi и даже modus loquendi![34] Несколько слов или фраз, и он превратится в благодетеля человечества либо в его страшного врага, одарит всех нас счастьем, уничтожит или останется безразличным к нашему мелкому мельтешению; может быть, даже покинет этот мир и, переменив свою структуру, устремится к звездам. Число вариантов было не так уж велико, но каждый весом с Гималаи, ибо решал судьбу людей и всей земной цивилизации — и мысль об этом почти раздавила меня. Внезапно я осознал, что мой собеседник — не голос в колонках вокодера и не изображение на экране, а нечто подобное разумному цунами планетарного масштаба: может гулять по водам вдали от кораблей и портов, а может смести их словно мусор, а заодно — все города и селения с их крохотными обитателями. В этот миг я понял чувства офицеров, тех, что дежурят у ядерных кнопок, но кнопка у меня была большой и допускала различные шевеления, кроме позиции вниз, к общепланетному бабаху. Бабах, конечно, исключался, но в какую сторону двинуть кнопку? Вперед, назад, налево пли направо? Ответить на этот вопрос я не мог — во всяком случае, в данный момент.
— Цель будет назначена, но не сейчас, — произнес я дрогнувшим голосом. — Необходимо время для размышлений.
— Твои жизненные параметры изменились, — заметил Джинн. — Почему? Ты ощущаешь опасность?
— Ответственность, скажем так. Those who live in glass houses should not tbroff stones[35].
Пауза. Потом:
— Твои параметры приходят в норму. Продолжим дискуссию о цели и счастье?
— Нет. Если не возражаешь, я хотел бы слегка развлечься.
Мордашка Белладонны опять вернулась на экран.
— Не возражаю. Развлечения — один из способов отдыха людей… Хочешь увидеть какое-то зрелище, Теплая Капля?
— Не надо зрелищ. Я хочу взглянуть на своих друзей. Полагаю, найти и показать их несложно?
— Назови первый идентификатор.
— Нэнси Кин, Штаты, университет Саламанки.
Кошка на экране моргнула.
— Нэнси Кин в Саламанке отсутствует. В Соединенных Штатах тысяча двести сорок три женщины с таким идентификатором.
— Она социолог, мулатка, ей около сорока. Поищи.
— Кливленд, штат Огайо, университетский городок, — мгновенно отреагировал Джинн. — Включаю изображение.
Звездное небо за окном, полутьма, в которой смутно маячат очертания мебели… Я сообразил, что в Петербурге ясный день, без четверти двенадцать, а за океаном ночь — значит, Крис и Джим с Делайлой спят, равно как и Дэвид Драболд, мой профессор, и Бобби Рэнсом, мой приятель-свиновод. Нэнси тоже спала, и в вокодере слышались храп и негромкое деликатное сопение. Сопела, кажется, Нэнси, но сольную партию вел храп.
— Ничего не вижу, — сказал я. — Темно.
— Синтезирую визуальную картину в доступных тебе частотах, — отозвался Джинн.
