Возможно, мне следовало обратиться к моей матушке и прочим членам совета вместо того, чтобы являться на корабль, полный злодеев. Но от матушки нелегко узнавать даже сведения, касающиеся моей собственной жизни, от нее не получить даже их обрывков. А об истории с кражей костей она вообще молчит как рыба.
Я думаю обо всем том, что может пойти не так. Мой капюшон может соскользнуть, открыв лицо. И кто-то может меня узнать. Одра может сбиться, проговориться и выдать нас – ведь она далеко не самый надежный человек, которого я когда-либо знала.
Должно быть, она тоже думает о чем-то таком, потому что подается вперед.
– Это была ужасная мысль. Еще не поздно повернуть назад.
Нельзя допустить, чтобы она потеряла присутствие духа, ведь сейчас в ее руках моя жизнь.
– Если мы повернем назад, ты приговоришь сама себя. – Это напоминание запечатывает ее уста, как если бы я залепила их горячим воском. Она выпрямляется и отводит глаза.
Мы причаливаем к пристани, и двое гребцов удерживают лодку в равновесии, пока мы сходим на берег. Одра наклоняется и шепчет мне на ухо:
– Опусти голову и ничего не говори. Ни единого слова.
На пристани стоят четверо мужчин. Не знай я, что здесь, вот на этом корабле, располагается черный рынок, я бы не обратила на них ни малейшего внимания – один мужчина вышел на ночную рыбалку, двое увлечены беседой, четвертый задумался, как будто у него разбито сердце от несчастной любви или он не знает, как выплатить долг.
Однако, поскольку мне все известно, я понимаю, что эти четверо дозорные, расставленные таким образом, чтобы охранять все подступы к кораблю.
Одра смотрит одному из них в глаза и одним пальцем касается своего виска. В ответ он чуть заметно кивает. Мы можем идти на корабль.
Я следую за Одрой по сходням, и сердце мое стучит так громко, что мне кажется, его услышит первый же человек, который попадется на нашем пути, и, заподозрив меня, сорвет с моей головы капюшон. Но когда мы оказываемся на палубе, она пуста, и на ней царит могильная тишина. Я собираюсь спросить у Одры, что происходит, но она взглядом приказывает мне молчать.
Когда мы заворачиваем за угол, я понимаю, почему она бросила на меня этот взгляд. Палуба все же не совсем пуста – на стоящем на ней стуле, заложив руки за голову, сидит мужчина и охраняет вход на трап, уходящий вниз. Увидев нас, он встает, и стул со стуком становится на все четыре ножки.
– Госпожа Ингерсон, – произносит он. – Вы вернулись к нам так скоро?
Она беззаботно смеется.
– Что я могу сказать? У меня ненасытная страсть к качественным товарам.
– И великолепный вкус. – Он пристально смотрит на меня. – А кто ваша подруга?
Одра небрежно машет рукой.
– Она не подруга, а служанка. Не можешь же ты ожидать, что я сама понесу все мои покупки, что, разве не так?
– Я должен докладывать о каждом новом покупателе моему патрону, а он уже решает, пускать его или ее или не пускать. Так что пусть она лучше подождет здесь, пока вы не закончите свои дела.
– Она не
Макс переминается с ноги на ногу и вытирает лоб рукой.
– Я трачу здесь больше, чем десять других покупателей, вместе взятых, – напоминает Одра. – Так что хорошо подумай, прежде чем отсылать меня прочь.
Макс вздыхает и отходит в сторону.
– Хорошо. Но в следующий раз…
Одра проходит мимо него, так и не дав ему закончить предложение, а я семеню следом, уверенная в том, что сейчас выгляжу точь-в-точь как робкая, забитая служанка.
Мы спускаемся по трапу и оказываемся в совершенно ином мире – вокруг толкутся говорящие вполголоса люди, на лотках разложено множество товаров, мужчины и женщины сидят за столами, едят, пьют, смеются произнесенным шепотом шуткам. При таком количестве народа здесь должен бы стоять громкий многоголосый шум, но вместо него все происходит тихо и чинно. Такой контраст выбивает из колеи.
Висящие на стенах фонари освещают рынок мерцающим светом, что делает эту картину еще более зловещей.
Я прячу лицо в тени капюшона, пока мы проходим один лоток, потом другой, третий. На одном из них стоят подносы, на которых разложены драгоценности – скорее всего, ворованные, поскольку каждое украшение уникально, а на золотых оправах некоторых из них выгравированы инициалы. На другом лотке полно зелий, сделанных с добавлением костяного порошка, – снадобий, которые якобы излечивают всяческие хвори, таких, которые должны бы обеспечить тебе красоту, а также будто бы обостряющие чувства или, наоборот, лишающие человека всяких чувств.
