– Я знаю о федеральных агентах. Мириам рассказала.
Я снова заплакала.
– Могу представить, что ты почувствовала. Айви, мне очень жаль…
– Мне хотелось бы, чтобы ты был рядом со мной, – прервала я его шепотом.
Джон слегка отстранился, чтобы посмотреть на меня, и я зажмурилась.
– Я все время злюсь… во мне столько ненависти. Я больше не понимаю, кто я, будто потеряла себя, – призналась я с болью.
И вдруг я поняла, какая я глупая, – все это время, день за днем, я никогда не оставалась одна – у меня был Джон.
Джон, который искал контакта со мной, Джон, который иногда смотрел на меня так, будто умолял меня сказать ему что-нибудь – что угодно, ведь тогда у него появился бы повод поговорить со мной.
Я почувствовала, как слезы навернулись у меня на глазах, когда он наморщил лоб, тронутый моими словами. Он
– Я здесь. – Его рука поднялась к моему лицу, он поколебался, а потом неловко потрепал меня по щеке. –
Я опустила голову, и с моего носа упала слезинка. Я сглотнула горький комок, стоявший в горле, затем медленно наклонилась и… обняла его, уткнувшись лицом в рубашку.
Джон сидел неподвижно, пока я вдыхала его чистый запах и прижималась к нему, как ребенок. Джон крепко обнял меня, и я поняла, что он очень давно ждал этого момента.
–
– Знаешь, я очень сильно тебя люблю, – прошептал он взволнованно, – очень сильно…
И тогда я смогла это сказать. Прижавшись к сердцу человека, который ждал меня каждый божий день, я наконец нашла в себе силы ответить:
– Я тоже.
Так мы и сидели сколько-то времени. Положив голову ему на плечо, впервые за долгое время я снова ощутила обволакивающее родительское тепло.
– Джон, я должна тебе кое в чем признаться.
Его дыхание коснулось моего лба, и он спросил:
– Речь о Мейсоне, да?
Я кивнула.
– Мы… не очень хорошо ладим.
Сказать, что мы с Мейсоном «не ладим», все равно что ничего не сказать. Конечно, это было сильным преуменьшением, но Джон обожал сына, поэтому я не осмелилась нарисовать в красках правдивую картину наших взаимоотношений.
– Да, – пробормотал он, – я догадываюсь.
Я оторвалась от его плеча, чтобы посмотреть на него, и Джон вздохнул.
– Мейсон встретил тебя не так, как мне хотелось, несмотря на то что он знает про твою беду… Просто он пока не может справиться с собственными переживаниями. Не уверен даже, справится ли он с ними вообще когда-нибудь…
Джон задумался, словно подыскивал нужные слова, и я почувствовала, что он собирается дать ответы на мои незаданные вопросы. Я не осмеливалась спрашивать об их личной жизни еще и потому, что уважала слова Джона так же, как и его молчание. Вот и сейчас я молча ждала, когда он приоткроет маленькое окошко в свою прошлую жизнь.
– Мать Мейсона, она очень необычный человек. Как и твоя мама, Эвелин училась в Беркли. Там мы с ней и познакомились. Красивая девушка, умная, решительная… и очень амбициозная. Она мечтала сделать головокружительную карьеру, и поверь, для этого у нее было все. Она была блестящей в буквальном смысле. Эдакая сверкающая акула в океане возможностей.
Я слушала Джона молча, не подгоняя и не выспрашивая подробности.
– Когда родился Мейсон, Эвелин уже довольно успешно работала менеджером в известной автомобильной компании. В семейной жизни все было нормально, карьера шла в гору. Однако, будучи человеком проницательным и прозорливым, она все-таки упустила из виду одну деталь: не учла, что ее сын, в отличие от основного продукта ее компании, не машина. – Джон сделал паузу, затем продолжил: – Мейсон не всегда отличался отменным здоровьем. В три года он был хрупким и нежным ребенком, часто болел. Врачи говорили, что в этом возрасте у многих детей слабое здоровье, поэтому волноваться не стоит, при родительской заботе он вырастет сильным и здоровым. Мейсон не был трудным ребенком… Милый, ласковый и веселый. Как любой ребенок, он нуждался в терпеливом отношении, в заботе и любви. Он просто-напросто нуждался в матери, которая подолгу пропадала на работе.
Погрустневший Джон закрыл глаза.