Снег все падал и падал…
Для того чтобы увидеть это, достаточно было посмотреть в окно, что я и сделал, только чуть позднее. А пока что я смотрел на страницу, чью снежную белизну я испортил. Это была первая страница романа, и если быть честным, то это должна была быть первая страница романа, которая наконец-то не имела к Артуру Хейли никакого отношения. Я помню, как я смотрел на нее, на эту первую страницу, которая означала для меня много больше, чем любая из написанных мною прежде страниц, ибо эта была равнозначна первому шагу к освобождению. Вот почему я смотрел на нее так — с надеждой, которая вскоре сменилась отвращением. Я прочитал ее раз и другой. Все было тускло, фальшиво и вяло. Плохо все было, и вырваться на свободу с такой страницей у меня было шансов не больше, чем у каторжника с ядром на ноге выиграть забег спринтеров. И тогда я поступил с ней так, как она того и заслуживала. Я просто выдрал ее из тетради, обыкновенной тетради в клеточку, из заурядной ученической тетради с обложкой бурого цвета, на которой значилось: «Арт. 5 5004, цена 3 коп.»
Написанное мною не стоило и того.
Пожалуй, обложка была более ценной. Она сообщала любознательному человеку множество сведений. Массы, к примеру, важнейших минералов. Налицо был значительный шаг вперед, ибо во время оно, когда я (а вместе со мной в разные времена и в разных школах, по причинам, от нас не зависящим, то Сомов, то Филимонов, то Вовка Гаврилов) посещал разбросанные по обширным пространствам Петроградской стороны школы, начиная от просто школ и кончая школами рабочей молодежи, обложки тетрадей были украшены лишь таблицей умножения.
Я взглянул мельком.
АЗОТ — 14
АЛЮМИНИЙ — 27
ВИСМУТ — 209
Атомная масса цинка была равна шестидесяти пяти.
Хотел бы я увидеть человека, державшего в руках висмут.
Я никогда его не видел.
Сведения, сообщаемые мне обложкой, не удовлетворили меня. Но чего бы я хотел? Я не знаю. Человек часто хочет чего-то, а спроси его — он пожмет плечами. Я точно такой же. Ну, допустим, я хотел бы узнать формулу всеобщего счастья. Или — будет или нет атомная война. Но обложка этого не знала. В лучшем случае она готова была сообщить мне кое-какие сведения о растворимости в воде солей и оснований. Но я не собирался ничего растворять.
Обложка тетради — великий источник знаний. Когда-то, когда все мы, доверчивые и открытые правде, вкушали первые плоды с древа познания, обложка сообщила мне, что дважды два равно четырем, и она не обманула меня, чего, увы, нельзя сказать о других сведениях, которые были напечатаны черным по белому. И с тех пор я проникся неподдельным доверием к тетрадкам в клеточку, а когда судьба свела меня с печатным словом, которое прежде надо было написать собственной рукой, то выяснилось: лучше всего мне писалось именно в них; не исключено — именно потому, что за всем этим стояла таблица умножения, неподвластная ни метеорологическим, ни социальным катаклизмам, своего рода эталон правды.
Дважды два все еще равнялось четырем.
Вот почему я и выдрал эту страницу. Смял ее и бросил в корзину с яростью, в которой было так много от бессилия.
Во рту моем была горечь.
Нет, не так. Во рту был только привкус горечи. А сама она была глубоко внутри, в том уголке, куда никто и никогда не должен был заглядывать, о котором никто не должен был знать. И даже подозревать о нем не должен был никто. Ибо там я прятал свой страх, маскируя его яростью, которую при случае можно было выпустить наружу, чтобы она, как опытный сообщник, затоптала, уничтожила все следы, замела их, как преступник уничтожает вещественные доказательства и стирает отпечатки пальцев.
Только разве можно скрыть что-нибудь в этом мире?
