Мечников знавал Валерия Ивановича Якоби еще в Петербурге, в Академии художеств. Теперь, приехав в Рим, он узнал, что у Якоби на Виа делла Пинья собирается почти вся русская колония. Он поспешил возобновить старое знакомство и представил Якоби своего друга и спутника — молодого Есипова. Про Есипова Валерий Иванович сказал жене, что «в нем чувствуется порода», а Левушку Мечникова принял с распростертыми объятиями: почему-то ему вообразилось, что Мечников — восторженный почитатель его таланта, чуть ли не из самых верных.
На самом же деле Левушка относился к картинам Якоби довольно сдержанно, а к самому хозяину дома и вовсе иронически.
Сегодня, придя в палаццо Марескотти, Лев и Александр застали в крохотном садике целое общество. За железным садовым столом играли в карты Риццони, Валерий Иванович и две русские дамы, жены художников. У кадки с цветущим лимонным деревцем расположился Латынин со своей гитарой. Владимир Ковалевский вел какой-то ученый спор с доктором-окулистом Тасси, умным и добрым итальянцем.
— А где же Александра Николаевна? — спросил Мечников, поздоровавшись со всеми.
Александр благодарно посмотрел на него: сам он ни за что не решился бы задать этот вопрос.
— Позирует в студии Василию Петровичу, — отозвался Якоби.
— И удачно получается портрет?
— Не видал, ничего не могу сказать. Вы ведь знаете характер Верещагина и его условие: до окончания портрет никому не показывается, отвечал Якоби. — Даже модели своей не позволяет взглянуть.
— А я и сама не хочу глядеть, покуда он не скажет, что можно, откликнулся вдруг низкий ленивый голос и в дверях студии появилась под руку с Верещагиным хозяйка дома.
Точно живой водой сбрызнуло людей, так все кругом повеселели от одного присутствия «Ангела-Воителя».
— S'accomodi! — улыбнулась гостям Александра Николаевна, и это чисто итальянское слово, означающее одновременно и «располагайтесь», и «добро пожаловать», и «чувствуйте себя как дома», заставило каждого ощутить уют и прелесть крохотного садика, теплого, душистого вечера и приветливой хозяйки. Александр поздоровался с ней и тотчас укрылся за густое лимонное деревце. Оттуда он мог без помехи, сколько угодно смотреть на «Ангела-Воителя».
— Писем из России от вашей корреспондентки не получали? — обратилась Александра Николаевна к Мечникову. — Не пишет она, скоро ли волю у нас объявят?
— Да, да, что у нас дома делается? Что на Руси? Какие новости? Вы ведь самые последние оттуда приехали, — раздались со всех сторон голоса.
Сидящие за карточным столом оставили карты. Лев Мечников сразу стал центром внимания. Все эти люди на чужбине принимали близко к сердцу события и дела своей родины и нетерпеливо ждали добрых вестей о свободе.
Да и впрямь русская колония в Риме состояла большей частью из тех, кто уехал из России или от преследований, или из чувства протеста против того, что делала царская власть. Александр II и его царствование не вызывали здесь доверия.
— Вчера получил одно письмо, — сказал Мечников. — Боюсь, вы, господа, будете разочарованы: пока никаких перемен, одни разговоры. Родственница моя пишет даже, что либералы наши потеряли всякую надежду: царя-де так напугали бунтами и революцией, что навряд ли он решится дать народу волю. А на тех помещиков, которые самостоятельно решили отпустить своих крепостных, другие смотрят волками.
— Письмо от Натали? — спросил Александр.
Мечников кивнул.
— Ах, кабы я была в России, уж я сумела бы пробраться к царю, объяснить его слепоту! — вырвалось у «Ангела-Воителя». — Сказала бы ему об отчаянном положении крестьян, о произволе помещиков, о том, как обнищала Россия, — все, все сказала бы!
— И тотчас очутилась бы в Третьем отделении или в Петропавловке, матушка, — отозвался от карточного стола Валерий Иванович. — Ты и здесь со своими идеями, того и гляди, попадешь в лапы «псов господних» — иезуитов. Они за всеми следят, а твои воззрения…
— Да, в Риме сейчас неспокойно, — подхватил Риццони, смуглый, заросший волосом, похожий скорее на корсара, чем на художника. — С тех пор как папа и его присные узнали, что Гарибальди уехал с Капреры и снова кликнул клич волонтерам, они ждут от него всяких козней. Вы не поверите, сколько всюду шныряет разных шпионов, лазутчиков в сутанах, соглядатаев! Подслушивают, подсматривают, всех подозревают.
— На русских очень косятся, — сказала одна из дам за карточным столом, — мы для них по-особому подозрительны.
— Да, они ведь убеждены, что в России вот-вот вспыхнет революция, кивнула вторая. — У нас в пансионе, как только заговоришь по-русски, ловишь на себе подозрительные взгляды. Поселился у нас недавно какой-то молодой человек, левша, с таким странным хищным лицом, так хозяйка мне под секретом сообщила, что он ее обо всех подробнейшим образом расспрашивал.
— Левша, да еще с хищным лицом, как это романтично! — засмеялась Александра Николаевна. — Вам, дорогая Ольга Петровна, всегда что-нибудь страшное чудится.
