Существо вновь насупилось и захныкало. Нахмурившись и дёрнув рукой-лапой, метнуло ножик в пол, себе под ноги. Лезвие с глухим стуком воткнулось в половицу. Голбешник резко отвернулся, потопал прочь и на полати полез. Третьяк побледнел, сглотнул судорожно, глядя на нож, ушедший в доску по самую рукоять.
— Что молчишь? — укорила хозяйка. — Спасибо скажи, да забирай. Подарок это.
— Сила он нечистая, и тебя дурит, — ответил Третьяк. — Морок на тебя навёл, что ли? Вот скажи, что с тебя требует?
— Отчего нечистая? Отчего морок? Голбешник же. Добрый он, да хозяйственный, да с меня ничего и не требует, — пожала плечами девонька. — Хлеба, яблок дашь ему, — он и радостный. Клюкву не даю, — буянит с неё, да спотыкается.
— Ведьма, что ли? — сузил глаза Третьяк, покрепче саблю ухватывая.
— Скорый ты на расправу, — лукаво улыбнулась хозяйка. — Всё ли неясное ведьмовством объясняешь?
— То-то я смотрю: простоволоса ты, неподпоясана.
— А ты, что ж, раз с крестом пришёл, то и свят? Может, разбойники вы, хоть на витязей и похожи? Вон и саблю достал.
— Из войска княжеского мы, — ответил с прищуром Третьяк, но саблю не убрал.
— Так садитесь, городские, — заулыбалась девонька.
Подумал ушкуйник, что раз молитва не изгнала и крест не напугал, может, и правда не бесовское то чудо волосатое. Убрал саблю, на лавку сел напротив хозяйки.
— Так и будешь есть? — засмеялась она. — В кольчуге да шеломе?
— Да, — ответил коротко Третьяк. — Себе клади и есть начинай, а я погляжу.
Взяла девонька ложку, черпнула из горшка, сдула пар с еды да в рот отправила. Посмотрела на ушкуйника, улыбнулась.
— А второй не такой, как ты. Не храбрится.
— Знала бы, что нам за сегодня пережить довелось, не глумилась бы. Хотя, что ты уразуметь-то можешь.
— Многое могу. Говоришь, пережить довелось? Расскажи, удиви меня.
— Чудище, огромное, трёхглавое, крылатое, корабли наши спалило. Мы вдвоём лишь уцелели. Целый день по болотам ходили, пока сюда не дошли.
— Знаю такое, — кивнула хозяйка. — И здесь такой летает.
— Давно ли?
— Сколько себя знаю. Говорит, что память ему отшибло и не помнит ничего.
— Говорит ещё? — удивился Третьяк, внимательно глядя на девоньку.
Васильковые глаза хозяйки блеснули, улыбнулась она, щёку рукой свободной подпёрла:
— Говорит. Как мы с тобой.
— Товарищей наших сгубил.
— Посочувствовать могу, а будет ли толк с того?
— Не знаю, — вздохнул ушкуйник, взглянул снова на девоньку, повернулся к молодому. — Что стоишь, Елисей? Видишь, не злая она. Садись за стол.
— Я́зя меня кличут, — неожиданно произнесла хозяйка. — Можете Я́ськой звать. Не обижусь. А кого испугались, — голбешником зовите, он к тому привыкший. И нож забери — подарок всё-таки.
Сел за стол Елисей, назвались гости. Разлила черпаком угощение хозяйка, а косматый хлеба принёс. Отошёл от обиды: сам и нож вытащил, положил на стол, сел на скамейку с краю, на Третьяка зыркает.
— Как я такой подарок за так возьму? — вслух сказал старый ушкуйник. — Нельзя же.
— К кузнецу тебя свожу завтра, поможешь ему с работой, — заплатит. Вот голбешнику монету и дашь взамен.
— В город нам надо, — ответил Елисей.
— Не выйдет, — усмехнулась Яська. — Нет отсюда выхода — топь кругом.
— Чертовщина какая-то, — зло сказал Третьяк. — Как мы сюда тогда попали?
— Мне почём знать?
— Чую я, что ты знать можешь.
Дверь в избу тихонько скрипнула. Повернулся Елисей — ещё одна де́вица стоит, но старше: высока, худа, с волосами длинными русыми, с венком цветочным, да в рубахе белой, как Яська. Охнула, за дверь спряталась, выглянула осторожно.
— А я и не знала, что у Ясеньки гости кроме меня есть.
Голос был такой красоты и певучести, что даже Третьяк мурашками покрылся.
— Заходи, — приказала хозяйка. — Только сели. Ру́ска это.
Старший с подозрением оглядел вошедшую.
— Что же вы ходите так похабно? Волосы распущены, рубаха не подпоясана, как нечисть, — вздохнул старший.
— А нам бояться некого, — ответила русая, садясь рядом с хозяйкой. — У нас всех жителей местных по одной руке пересчитать можно.
Ничего не ответил Третьяк, только хмыкнул да ложкой гущи набрал, взгляд косой на неё бросая. Молодой же и вовсе засмотрелся, рот приоткрыв.
— Что, де́виц не видели? — тихо спросила Руска, зачерпнула себе похлёбки да на Елисея глянула с прищуром. — Смо́трите пристально, а меня в похабницы, в нечисть.
— Будто не знаешь, отчего, — буркнул Третьяк. — Как бы на нас беду не накликали.
— Гребни поломались, пояса поизносились. Новые делать некому, — улыбнулась девонька.
— Так другое дело тогда, — сказал Елисей.
— Коль не врёт — другое, — согласился Третьяк. — Только стол среди избы отчего стоит?
— Хлеб пекла, утомилась. Тяжело одной перетаскивать.
— Подсобить?
— От кузнеца вернёмся завтра, так и подсобишь.
— Всё у тебя складно получается. На всё ответ есть.
— А как же без ответа? — вздохнула Язя. — Накушались?
— Хороша похлёбка, да и хлеб сытный, — довольно сказал Третьяк. — Коль отсюда хода нет, то где зерно берёшь, где молотишь?
— Камышовый он, — со знанием дела заявил Елисей. — Верно говорю?
Руска засмеялась весело, переливчато. Яська улыбнулась, покивала.
