Иллюзионист и гипнотизер Зено становится убийцей — и жизнь сталкивает его со старым приятелем Паскью, адвокатом. Казалось бы, их противоборство, протекающее зачастую в магическом поле, которое распространяет вокруг себя Зено, — это схватка разума с гипнотическим дурманом. Но как часто бывает в жизни, кукловод сам оказывается марионеткой, и эстрадный экстрасенс, вообразивший себя всесильным, стал послушной игрушкой в руках до поры невидимой, но могучей и отвратительной личности — черного мага, преследующего свои собственные цели...
Юсане
Абра...
Зено сложил руки, ладонь к ладони, как во время молитвы, и поднес их к носу Марианны. Она скосила глаза, чтобы держать ладони в фокусе.
Затем он медленно, стараясь приковать к себе ее внимание, развел руки в стороны, словно показывая длину какого-то предмета. Не зная, за какой рукой теперь следить, она посмотрела прямо перед собой. И тут что-то появилось между разведенными ладонями — возможно, именно это она и ожидала увидеть. Между кончиками его пальцев возникла образованная серебристым светом дуга. Яркая, искрящаяся, как будто от Зено исходил ток.
Марианна улыбнулась. Происходящее доставляло ей удовольствие. Немного ошарашивает, и это приятно. Слева от нее, на столе, стоял небольшой подсвечник с пятью свечами. От дуновения ветерка огненные язычки слегка подрагивали, сливаясь в мерцающую мягким светом корону, и больше Марианна ничего не видела. Она знала, что особенно хороша при таком освещении. Тусклый свет выхватил из кромешной темноты лишь часть комнаты. Можно было пофантазировать, будто стены раздвинулись и в бесконечном пространстве разыгрывается небольшая сценка: стол с остатками еды, недопитое бренди, два лица в пламени свечи — момент послеобеденного отдыха.
Зено тоже улыбнулся. Он еще шире развел руки, держа так же высоко, на уровне ее головы, но теперь их уже не было видно. Он походил сейчас на евангелиста, призывающего грешников к покаянию.
Вдруг он хлопнул в ладоши.
Она смотрела на него не отрываясь, широко раскрыв глаза. Он обхватил ладонями ее лицо. Напрягшиеся мускулы проступали через рукава рубашки, вены вздулись, ребра ладоней упирались ей в челюсть. Внезапно он резко приподнял Марианну. Кровь фонтанчиком брызнула у нее из уха. Она сочилась между пальцами его правой руки, попадая на запястье, расползаясь по предплечью вытянутым маслянистым пятном, и стекала с локтя непрерывной струйкой, казавшейся от этого затвердевшей. Как будто тонкий, словно игла, сталактит ронял набегавшие друг на друга капли.
...кадабра!
Море находилось в беспрестанном движении. Перекрестные течения гнали одну за другой косые волны к берегу, все ускоряя свой бег, они ударялись о дамбу, выбрасывая большие хлопья шипящей пены. В отдалении от берега поверхность воды была шиферно-серой, в тон небосклону. А на горизонте сумрачное море переходило в сумрачное небо.
Ник Говард почувствовал это еще раньше, чем увидел. Добравшись на машине до оконечности мыса, он оказался в пустоте: ни облаков, ни горизонта, ни ощущения простора, возникающего на открытой местности, — весь мир словно исчез, скрылся куда-то. Добравшись до гребня холма, он окинул взглядом город, расположенный внизу, в бухте, — с такого расстояния он казался почти безлюдным. Сначала он увидел море, потом дамбу, потом витрины, усеянные морскими брызгами, вытянувшиеся в ряд отели, дешевые ресторанчики, беседки, лавки, лодочные станции...
Он приехал сюда, чтобы покончить с призраком.
Он остановился, как ему было сказано, в одном из отелей на берегу, под названием «Паллингз». Весь багаж его состоял из небольшого кожаного саквояжа с чистыми рубашками, сменой нижнего белья, электробритвой. Он не собирался здесь задерживаться. Оставшись один в комнате, он раскрыл саквояж и принялся развешивать рубашки в гардеробе, но внезапно это занятие ему наскучило. Он подошел к окну и облокотился о подоконник. Приносимые ветром капли морской воды легонько постукивали о стекло.
Покончить с призраком...
Ник не верил в загробную жизнь. Ой знал, что привидения связаны, скорее, с живыми, чем с мертвыми. Мы носим прошлое в себе и сами вызываем к жизни призраки.
Чувство смутного беспокойства захлестнуло его. Такое же неприятное, как подступающее порой чувство грусти, какая-то необъяснимая, щемящая тоска — обычно после сна. Но стоило напрячь память, и причина всплывала. Сейчас ему вспомнилась Луиза на пороге их дома, прихватившая с собой Майкла, чтобы он тоже мог попрощаться. Мальчик энергично помахал ему ручонкой. Он давно привык к отцовским командировкам.
Поцеловав Ника, Луиза спросила:
— Когда тебя ждать? В пятницу?
— Если не в пятницу, то в субботу наверняка.
Много врать не пришлось. Для Луизы его деловые поездки тоже стали обычным делом.
Ника передернуло, словно по позвоночнику провели чем-то шерстистым. Никакой причины для беспокойства — за исключением лжи. А ложь всегда не к добру.
Он вдруг вспомнил игру, много лет назад служившую развлечением ему самому и нескольким его друзьям. Игра в «самое страшное», в худшие опасения. Каждый по очереди делился чем-то ужасным, постоянно возникающим в воображении.
Один из них сказал:
— Может быть, именно в этот момент умирает любимый мной человек.
Прежде такое не приходило ему в голову, но теперь эта мысль не давала покоя. Вот и сейчас она пришла на ум, когда, облокотившись о подоконник, он смотрел, как пена сползает по дамбе.