Но как странно… Неужто то, к чему я так стремился, это яркий свет, воняющий так, что смерть по сравнению с ним кажется не таким уж страшным наказанием?
Однако я не вырубился вновь, удержав сознание в теле, которое я теперь ощущал. Надо же, как это приятно – чувствовать, что ты вновь стал обладателем скрюченного от боли туловища, адски ноющих конечностей и разламывающейся головы. Я осознавал, что мой рот раскрыт, что я ору во всю глотку от боли, но из горла вырывается лишь жалкий булькающий хрип.
А еще я ни черта не видел. Перед глазами плавали лишь размытые пятна неопределенной формы. Но в какой-то момент поле моего зрения заслонило одно белое пятно и чей-то отдаленно знакомый голос произнес:
– Спокойно, Снайпер. Сейчас сделаю укол, и сразу полегчает.
Над левым локтем кольнуло довольно сильно, следом в этом месте появилась раздирающая боль. Но разве можно ее сравнить с той болью, что пронизывала каждую клетку моего тела, скручивая его в эмбрион?
Однако чувство болезненного распирания в руке быстро прошло – вместе с нестерпимым ощущением, что меня сейчас разорвет изнутри на тысячу кусков.
И вместе с этим вернулось зрение.
Пелена спала с глаз, и я увидел, что сижу в автоклаве, заблеванном так, словно в него выворачивало целый взвод военных, перебравших по поводу новогоднего праздника. Кстати, вон они стоят, глядя на меня словно на выходца с того света. Интересно, не их ли это была затея излить на меня содержимое своих желудков?
И тут внезапно я вспомнил все!
Словно плотину прорвало, блокирующую мозг. Я аж зажмурился от такого обилия информации – показалось, что сейчас глаза выскочат от давления воспоминаний, мыслей, эмоций, разрывающих голову изнутри.
Я был убит. Я отчетливо помнил момент своей смерти. Будто минуту назад это было: мигающий вспышками пламени автомат Кречетова; пули, что, словно тяжелые молотки, лупят в мою ничем не защищенную грудь; брызги моей крови, медленно разлетающиеся во все стороны, – и автомат, который я метнул в ученого на манер копья, потому что вдруг понял – добежать до Кречетова я уже не смогу…
Тогда я успел увидеть, как моя сверкающая «Бритва», примкнутая к автомату, вонзается в лоб ученого, а на потолке над его головой отъезжает в сторону панель, открывая ствол пулемета, направленный мне за спину. Тогда я понял: у Захарова все получилось. Потому что и у меня – получилось. Потому что гранаты «вольных» не полетели, а значит, я выиграл у Сестры десять секунд, за которые сумел спасти две жизни. Правда, за это пришлось отдать свою[2]…
А потом была темнота. Слишком черная и холодная для того, чтобы быть просто темнотой. Наверно, Сестра все еще была в обиде на своего провинившегося побратима, потому не удостоила встречи с ней, а просто ввергла в мрак вечного ледяного покоя – из которого меня вновь выдернули в эту жизнь.
Зачем?
Впрочем, я немедленно сам ответил на свой же немой вопрос. Возможно, затем, что пять гильз со смятыми дульцами и пятнышками синей пыли все еще лежали на столе неподалеку от автоклава. Гильз, в которых содержались фрагменты тел моих друзей. И, судя по тому, что эти импровизированные контейнеры были так и не вскрыты, академик Захаров не сдержал свое обещание оживить Фыфа, Настю, Рут, Харона и Рудика.
У меня хватило сил повернуть голову и посмотреть Захарову в глаза. Но тот вовремя отвел взгляд в сторону.
– Ну вот, – сказал он, обращаясь к жилистому вояке в камуфле и с автоматом руках, чертами лица напоминавшего то ли лису, то ли шакала. – Вы хотели удостовериться. А значит…
– Слышь, ты! – перебил его вояка, качнув в мою сторону стволом автомата. – Ну-ка, скажи что-нибудь.
Подобное обращение обычно стимулирует меня лучше любого препарата. Я шевельнулся, понял, что не смогу резко вскочить и заехать шакаломордому в рыло – да и глупо это, когда у него в руках автомат. Поэтому я лишь собрал во рту мерзкую на вкус слюну с тошнотворным вкусом блевотины и от души так харкнул вояке в харю.
Получилось неважно. Раньше б точно прям в рыло попал, благо стоял он почти рядом. А так плевок получился хилый – но смачный, судя по тому, с каким качественным чавканьем он шлепнулся вояке на берц.
Хоть обувка у шакаломордого была грязная, как душа Жмотпетровича, дополнительное украшение в виде моей харкотины ему не понравилось. Поэтому он скривился, как лис, которому прищемили хвост, подошел ближе, замахнулся прикладом…
И тут пол тряхнуло. Сильно. Так, что свет сразу стал красно-аварийным, а из потолочного люка вывалился управляемый пулемет и повис на проводах, раскачиваясь, словно маятник.
Где-то снаружи глухо замолотило что-то крупнокалиберное. А из того места, откуда выпал пулемет, раздался механический женский голос:
– Воздушная тревога! Ракетный удар! База атакована вертолетами Объединенных сил независимых государств. Два бронеколпака повреждены, нарушено электроснабжение комплекса. Перехожу на аварийный режим!
– Не думал, что они так болезненно отреагируют на ликвидацию небольшого отряда охраны периметра, – слегка растерянно проговорил Захаров.
