Ломаный все подготовил. Даже скрытая камера была, чтобы потом показать ворам! какая сука среди них грелась.
Когда ехал на «стрелку», на одной из пустынных улиц машину остановил гаишник.
– Чего, друг? – спросил, улыбаясь Ломаный.
– Пересядь вон туда, – гаишник показал жезлом на свою машину.
– Зачем, родной?
– Поговорить с тобой хотят.
– Заинтриговал ты меня, дружок. Придется пересесть.
Ломаный подошел к гаишной машине! Наклонился к стеклу.
– А, Александр Палыч? Давно не виделись.
– Да ты садись, не мельтеши у дверей!
Ломаный залез в машину.
– Слушаю вас, Александр Палыч.
– Ты вот что, разборки свои устраивай без пальбы. Мне жмурики не нужны. Аист тоже гражданин, хоть и вор. Если моего совета не послушаешь, отправлю назад, в зону. Травинку на тюремном дворе поливать.
– А про травинку-то откуда, Александр Палыч, знаете?
– Я много чего знаю. Поэтому и предупреждаю. Закон есть закон.
– Спасибо, конечно, Александр Палыч, только у нас свои законы.
– В нашей стране законы одни – наши! И страна «эта» тоже «наша». А теперь иди. Я тебе все сказал.
– Прощайте, Александр Палыч.
– До свидания…
Как только Ломаный вышел из машины, гаишник тут же сел в нее и дал газу.
Ломаный посмотрел вслед. Сплюнул. И пошел к своим.
– Поехали!
– Чего там? – спросили его.
– Ничего. – Ломаный усмехнулся, вспомнил зеленую травинку за неприкосновенной чертой и добавил: – Просто напомнили, что в этой стране воры тоже люди.То, что наш самолет захвачен бандой террористов, мы узнали только перед самым концом полета.
Мы, конечно заметили, что сразу же после взлета какие-то молодые люди, аккуратные такие мальчики лет по двадцать, встали со своих мест и все ходили туда-сюда.
Были они вежливы и предупредительны. Извинялись, если случайно задевали кого-нибудь из пассажиров.
А так полет был, как полет: тихий, уютный и сонный.
Лишь стюардессы были необычайно внимательны, а стюарды – особенно серьезны.
Так мы и летели: кто читал, кто дремал.
М – это дружный и сплоченный симфонический оркестр нашей городской филармонии.
Полный состав оркестра – это вам не квинтет какой-нибудь, так что заняли мы едва ли не половину самолета, почти весь экономический класс.
Правда, небольшая элитная группка во главе с дирижером обособилась и находилась где-то в середине бизнес-класса.
Мы им завидовали: там выпивку подавали в неограниченном количестве, а нам – по норме.
А я так и вовсе изошел завистью по поводу нашего дирижера.
Были мы с ним одного возраста, пола, цвета кожи, вероисповедания, оба музыканты.
Жили на одной улице.
Ходили в одну школу.
И музыкой начали заниматься почти одновременно.
С одной лишь разницей: я занимался из-под палки, а он – по призванию.
Впрочем, не скажу, что ненавижу музыку, я к ней просто равнодушен.
А он, когда играл, а затем дирижировал, прямо дрожал весь, словно улетал в такие дали, куда таким, как я, не заглянуть никогда.
В детстве я его всячески обзывал и пытался обидеть. И потом, когда мы подросли и родители пустили меня по его следам, я не видел в его одержимости ничего хорошего. А вот когда он стал за свой талант и эту свою одержимость получать материальные блага, причем немалые, стал я понимать, что он, а что я.
И женился он удачнее, и дети у него умнее, и сейчас вон сидит, виски пьет от пуза, а не по норме, как я.
А рядом с ним его новая пассия – рыжая виолончелистка. Стерва редкостная, но красива до умопомрачения. С таким шикарным бюстом и такими голубыми глазами, что можно утонуть и тут и там.
Я завидовал его жизни, но хорошей завистью.
Его любви к музыке, его таланту, его большому будущему.
У меня же и жизнь-то была не моя, а выбранная для меня и за меня родителями. Были еще фагот и жена, посредственная скрипачка из нашего же оркестра.
Мы с ним никогда не были друзьями. Просто шли рядом.
И хотя я был, как и моя жена, средненьким музыкантом, мой однокашник упорно держал нас в своем престижном оркестре.
