…Джек Спунер с перекошенным от изумления лицом, выглядывал из-за угла цветочной лавки, о фасад которой только что с громким щёлканьем ударился осколок. Всё, что происходило на Яблочной улице последние пятнадцать минут, пронеслось для него за несколько ударов сердца. И он всё видел своими глазами. Всё до мельчайших подробностей. Начиная с того момента, когда он, только-только прицелившийся к оттопыренному карману одетого в дорогое пальтишко чванливого старикана, одним из первых увидел надвигающуюся волну взбунтовавшихся шахтёров, до грохота орудийных залпов дирижабля. Джек и представить себе не мог, что ему может стать так страшно. Оказывается, слушать о пушечной канонаде это одно, а слышать лично — совсем другое. Так недолго и в штаны наложить. И конечно, Джек и представить себе не мог, что подобное всё же произойдёт. Да, за последнее время в городе уже случались демонстрации бастующих рабочих. Но ещё ни разу власти не отдавали приказа стрелять по ним. И это было страшнее всего.
День, начавшийся с присутствия на месте расследования ночного преступления Попрыгунчика, продолжился близ овощного рынка в самом эпицентре разыгрывающейся драмы. Одни жители города шли убивать других жителей этого же самого города. Брат шёл на брата. Это было даже похлеще, чем происки неуловимого маньяка. Пожалуй, для Джека Спунера, славящегося своей безбашенностью и мальчишеской храбростью, всё это было уже чересчур.
И в довершение ко всему… Джек в отчаянии закусил нижнюю губу. Вот же напасть, а! Какая-то ДУРА (а иначе назвать её Спунер ну никак не мог) с самого начала столкновения констеблей и забастовщиков стала на обочине дороги как вкопанная и просто тупо глазела то на одних, то на других. У Джека всё внутри оборвалось, когда он понял, что она не собирается никуда бежать даже тогда, когда и самому последнему кретину стало понятно, что сейчас запахнет жаренным. Ну не дура ли, а?
А теперь она лежит на тротуаре, закрыв глаза, зажимая уши, хотя дирижабль больше не стрелял, и захлёбывалась в слезах и соплях! Почему-то Джек не сомневался, что в случае крутой заварушки её просто на просто затопчут и спишут в расход, как одну из жертв народного несанкционированного (тьфу ты, дьявол, язык можно сломать) выступления.
И тогда Джек Спунер принял единственно правильное из всех возможных решение. Он, не дожидаясь, пока грохочущий сапогами взвод гвардейцев дойдёт до столпившихся, будто стадо баранов шахтёров (те ещё дураки, всё никак не поймут, что надо хватать ноги в руки и бежать), покинул свой наблюдательный пункт и рванулся к беспомощной девушке.
Ещё никогда Джек не бегал так быстро. Даже улепётывая от нерасторопных констеблей, он демонстрировал меньшую прыть. Далеко не все коллеги Джейсона Джентри поддерживали отличную физическую форму, не говоря уже о том, что окромя как в отделе по расследованию убийств Спунера никто и знать не знал. Для остальных полисменов, особенно патрулирующих улицы, он был всего-навсего юрким четырнадцатилетним мальчишкой, уличным вором-карманником. Отсюда и все вытекающие последствия.
Так вот, Джек побил все рекорды по скоростным забегам. Он сам не мог потом вспомнить, как успел за два-три удара сердца оказаться возле скорчившейся на тротуаре девушки. Спунер упал на колени и насильно развёл в стороны руки зарёванной дурёхи, чтобы со всей мочи рявкнуть ей на ухо:
— Вставай!!! Бежим отсюда!!!
Девушка дёрнулась, словно ей в зад всадили острое шило. Она распахнула зажмуренные глаза и как полоумная уставилась на Спунера. В её большущих тёмно-карих глаза отразилось глубочайшее недоумение, словно она только проснулась и никак не могла сообразить, что с ней происходит: кошмар на яву или дурной сон.
— Бежим! — Джек едва не взвился в воздух, не отпуская её рук. Боковым зрением он видел, как растянувшиеся на всю ширину улицы, от края до края, гвардейцы планомерно наступают на них. Попасть на штыки гвардейских карабинов Джеку совсем не улыбалось. — Хорош реветь, как потерпевшая! Бежим, если не хочешь, чтобы эти парни затоптали тебя, как букашку!
Большие влажные глаза девушки, наконец, блеснули пониманием. Она, всхлипнув, закусила полную нижнюю губку и, держась за руки Джека, поднялась с земли. Молодец. И прехорошенькая. Джек поневоле залюбовался ею. Правильные мягкие черты лица, полные губы, большие глазищи, испуганно и одновременно решительно смотревшие на него, густые ресницы, изящные изгибы чёрных бровей, тёмно-русые, почти чёрные, заплетённые в толстую косу волосы, падающая на высокий лоб чёлка. Джек почувствовал, что ещё немножко, и он безнадёжно влюбится в эту прелестную незнакомку, несмотря на то, что она старше его лет на пять, и, судя по всему, глупа как пробка.
